головы не выходила ситуация прошлого вечера.
Зигги с Таней, к счастью, были полностью поглощены друг другом. Они обсуждали какие-то позы для фотосъёмки, Таня оживлённо жестикулировала, а Зигги с умным видом кивал и что-то записывал в блокнот. Их беззаботность немного разряжала обстановку, но ненадолго.
Каждый раз, когда дверь столовой открывалась, я внутренне сжимался. Вот сейчас войдёт Катя, сядет за соседний столик, и Лана с Марией по одному её взгляду поймут всё. Женская интуиция — страшная сила.
Но она не приходила. Или пришла, но, увидев нас, развернулась и ушла. Я не знал. Я только сидел, жевал безвкусный обед и чувствовал, как взгляды моих девушек прожигают во мне дыру.
— Ты какой-то бледный, — заметила Лана, касаясь моей руки. — Переутомился?
— Наверное, — я выдавил улыбку. — Пойду, пожалуй, вздремну немного.
— Иди, — кивнула Мария, но в её глазах всё ещё читалось что-то невысказанное. — Отдыхай. Вечером увидимся.
Я быстро допил компот, поднялся и, стараясь не бежать, направился к выходу. Чувствовал спиной их взгляды — оба, и Ланы, и Марии. И знал, что это ещё не конец.
В коридоре выдохнул. Прислонился к стене, закрыл глаза. Пронесло.
До комнаты добрался без приключений. Громира и Зигги ещё не было — они остались в столовой. Я рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и уставился в потолок.
В голове крутилось одно и то же. Её лицо. Её улыбка. Её голос: «Я была тогда не так пьяна. Я всё помню».
— Чёрт, — прошептал я, закрывая глаза.
И прежде чем провалиться в сон, перед внутренним взором встало оно — милое, смущённое личико Кати. С растрёпанными волосами, с блестящими глазами, с этой её робкой улыбкой.
Я уснул, и сны были дурацкими. Какие-то звёздные карты, превращающиеся в её родинки, созвездия, складывающиеся в её имя, и она сама — смеющаяся, тянущая ко мне руки.
Проснулся я через пару часов с мыслью: «Что же я творю?» — и без малейшего намёка на ответ.
17 декабря. Вечер
Я потянулся к коммуникатору, надеясь договориться с Катей о новой встрече — всё-таки астрономия сама себя не выучит, да и… не только астрономия. Но сообщение, которое я увидел, заставило меня вздохнуть.
Катя: «Извини, сегодня уже не смогу. Дела. Давай завтра?»
Я набрал: «Хорошо, отдыхай» — и отложил коммуникатор в сторону.
Лана и Мария уже завалили меня сообщениями: «Идём на улицу! Снежки! Снеговик! Ждём только тебя!». Пришлось собираться. Но сначала нужно было переодеться и хоть немного привести себя в порядок после утреннего марафона.
Я встал с кровати и сразу почувствовал эту атмосферу. Густую, напряжённую, как перед грозой. Громир сидел на своей кровати, уставившись в одну точку. Зигги, который обычно корпел над конспектами или возился с фотоаппаратурой, вдруг резко встал, пробормотал что-то невнятное и выскользнул за дверь, даже не взглянув на нас.
Мы остались одни.
Я медленно прошёл к своему шкафу, делая вид, что ищу тёплую кофту. Громир молчал. Я молчал. Тишина давила так, что, казалось, стены сейчас треснут.
— Роб, — наконец выдавил он. Голос был хриплым, непривычно тихим для этого здоровяка.
— А? — я обернулся, делая вид, что только что заметил его.
Он сидел, ссутулившись, и мял в руках край одеяла. Огромный, рыжий, обычно громогласный Громир сейчас выглядел как нашкодивший подросток.
— Я… это… насчёт Оливии, — начал он и запнулся.
Я вздохнул, закрыл шкаф и присел на свою кровать напротив него. Ноги гудели, голова всё ещё была занята Катей, но здесь и сейчас был друг, и ему нужна была помощь.
— Говори.
— Я влюбился в неё, Роб, — выпалил он и уставился на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сердце сжалось. — По-настоящему. Не просто… ну, ты понимаешь. Я хочу быть с ней. Вместе.
Я смотрел на него и видел, как он борется с собой, как ему трудно говорить об этом. Громир — парень простой, он привык решать вопросы кулаками, а тут такое.
— И чего ты от меня хочешь? — спросил я устало.
Он пожал могучими плечами.
— Твоего одобрения, наверное. Ты же… ну, её господин. И друг мой.
Я фыркнул, пытаясь разрядить обстановку.
— А я тут при чём? Я не её отец и не твой уж точно. — Я усмехнулся, глядя на его рыжую шевелюру. — Такой рыжий бугай у меня бы точно не уродился.
Громир ухмыльнулся. Немного криво, но глаз заблестел.
— Это да, — согласился он.
Я откинулся на спинку кровати и посмотрел в потолок, собираясь с мыслями. Надо было объяснить ему всё правильно, но мягко.
— Слушай, Громил, — начал я. — Ты мой друг, и я за тебя рад. Правда. Оливия — хорошая девушка, добрая, красивая. Но ты понимаешь, в каком мире мы живём?
Он нахмурился.
— В смысле?
— В прямом. Ты — аристократ. Пусть даже по меркам общества ты не из богатых, но титул у тебя есть. Она — служанка. Моя служанка. И если об этом узнают…
— Да плевать мне, кто что скажет! — перебил он, вскидываясь.
— Я знаю, — я поднял руку, останавливая его. — Но дело не только в сплетнях. Это давление. Постоянное. На неё будут смотреть свысока, говорить, что она охотится за титулом, что ты её используешь. На тебя — что ты опустился до простолюдинки. В наше время, конечно, это не так строго, как сто лет назад, но последствия могут быть серьёзными. Ей будет трудно в обществе, тебе — тоже. Вы оба должны быть к этому готовы.
Громир слушал молча, сжав кулаки.
— Я понимаю, — наконец сказал он глухо. — Мы с Оливией говорили об этом. Она… она всё понимает. И мы справимся. Вместе.
Я посмотрел на него. В его глазах горела такая решимость, что спорить было бесполезно.
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда я поговорю с ней. Но ты должен мне кое-что пообещать.
— Всё что скажешь!
— Не обижай её, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Жизнь простолюдинки даже в наше время не сахар. Она и так натерпится от общества, от бывших господ, от всех. Если ты её обидишь, сделаешь больно… я не посмотрю, что ты друг. Понял?
Громир расплылся в улыбке — той самой, широкой, искренней, от которой у него всё
