Смотрелась красавица-шляхтянка в комнате, как заморская бархатная роза в ведре углежога. То есть, мягко говоря, не к месту.
Она сидела, закинув ногу за ногу, покачивая острым носком сапожка — сразу видно, в паланкине приехала, грязь не месила, — локоть оперла на колено, а мягко очерченный подбородок на ладонь. Палантин из седых лис, сброшенный по случаю жары, висел на высокой спинке кресла. Темно-серое, с жемчужным отливом платье настолько отличалось от столь любимых пани Хележкой нарядов — оно поднималось до самого подбородка, оканчиваясь кружевным рюшем, такие же рюши спадали с запястий, скрывая кисти рук, — что Анджиг сразу заподозрил неладное.
— Что-то случилось? — без обиняков и даже не поздоровавшись, спросил он.
— А просто соскучиться я не могла, значит? — Пани Скивица улыбнулась уголками губ, как обычно заставив пошевелиться родинки-близнецы.
Анджиг открыл рот, но достойного ответа не подобрал и развел руки.
Хележка соскочила с кресла, неслышными шагами пробежала по комнате, встав на цыпочки, легонько коснулась усов гусара теплыми, мягкими губами. Шепнула:
— Здравствуй, рыцарь мой...
Шляхтич вздохнул, нежно, но твердо взял пани Хележку ладонями за плечи, отстранил от себя на длину рук, поглядел в глаза:
— Здравствуй, душа моя. Целых два дня...
— И я скучала, — перебила она. — Видишь, как скучала. Даже приличия позабыла...
Анджиг провел согнутым пальцем по ее щеке, еле ощутимо прикоснулся к губе... И вдруг посуровел. Опустил руки.
— Не надо было приходить. Весточку прислала бы, я бы сам примчался.
— Прости, не стерпела.
— Выгов — один большой рынок. Сплетни разбегаются — конный нарочный не поспеет.
— Ну и что? Не ты, гусар, сплетен бояться должен, а я.
— За тебя и боюсь. Знаешь, что... — Он не договорил. Осекся, отвернулся к окну.
— Что?
— Да ничего. Негоже болтовню досужую повторять.
— Болтовню досужую? — Пани Скивица вернулась в кресло. Села ровно, тщательно расправила складки подола платья. — Позволь-ка, рыцарь мой, поиграть в загадки-отгадки.
— К чему это? — насупился Анджиг, как пойманный на шалости ребенок.
— Нет уж, позволь. Ты ведь из дворца?
— Ну, да...
— Что ты «нукаешь»? Разве так благородный пан должен с пани разговаривать? Господи! Куда же Прилужаны катятся, если даже гусары благородные манеры забывать стали? — Хележка в напускном благоговейном ужасе возвела черные очи к потолку. — У тебя ведь крыша течет!
— С чего ты взяла?
— Да вон побелка пожелтела и облупилась.
— Где?
— Да вон — в уголке.
— Не замечал. Да и Господь с ней, с побелкой!
— Верно. Так что там во дворце?
— А! — Далонь-младший махнул рукой.
— Как здоровье его величества?
— Как тебе сказать? Телом — краше в гроб кладут, но духом тверд...
— Значит, ругался батюшка?
— А то? То есть, не то чтобы...
— Значит, ругался. Из-за меня.
— Нет! — так решительно воскликнул Анджиг, что пани едва не рассмеялась.
— Как ты любишь говорить, «не то чтобы из-за меня, но...». Угадала?
Гусар прошел по комнате, сел на кровать:
— Много батюшка наговорил. Вроде бы и не сыну родному выговаривал, а невесть кому...
— Да, сочувствую. Что делать думаешь?
— Как — что делать? Воевать. Выговская хоругвь на войну идет. С Зейцльбергом.
— Правильно! — даже в ладоши хлопнула пани Скивица. — Молодец Юстын!
Анджиг покачал головой:
— Странно слушать. Ты-то его хвалишь, а он...
— А лучше б я его ругала?
— Да нет...
— То-то же. Когда хоругвь из Выгова выходит?
— Завтра приказ будет. А там поглядим.
— Ясно. Еще что король поведал?
— За саблю ругал. И за коня... — слова прозвучали по-детски обиженно и жалко.
Пани Хележка звонко засмеялась:
— За саблю... За коня... Ты еще заплачь, гусар! Горя бы большего не было! Отец пожурит, отец и простит.
— Нет, — твердо возразил Анджиг. — Ты его не видела. Аж перекосился весь. Может, прав Зьмитрок, что болезнь тела на душу потихоньку перекидывается? Или как он там говорил?
— Ты следи, что болтаешь! — Пани вскочила на ноги, уперла руки в бока. — Зьмитрок! Он тебя подучит! Он на путь наставит!
— Да я и не слушал его вовсе. — Анджиг поднял ладони, будто защищаясь. — Во дворце пару раз беседовали да на службе в храме Жегожа Змиеборца как-то рядом стояли... И ничего более! Только он, — гусар вздохнул, — он мне умным государственным мужем показался. Хитрым, изворотливым, но умным.
— Умным! — воскликнула Хележка. — Еще бы ему умным не быть. Конечно, умный. Только змейский это ум. Так и ищет князь Грозинецкий, кого бы ужалить побольнее.
— Странно говоришь. Ты же его гостеприимством пользовалась...
— Пользовалась! Потому что никто иной не предложил погостить. Только благодарность благодарностью, а ведь вижу, что нет, не было и не будет у Прилужанского королевства врага более лютого! Спит и видит он, чтобы королевство наше истощить, обессилить, в междоусобицу ввергнуть!
— Вона как! А что ж батюшка, король Юстын, его подскарбием назначал?
— Откуда ж мне знать? — удивилась пани Скивица. — Я во дворец не вхожа. К государственным тайнам не допущена. И прежние князья-гетманы не жаловали, и нынешние презирают...
— Жаль, — вздохнул Анджиг, — что не принял Сенат закон о престолонаследии...
— Жаль? Тебе правда жаль?
— А почему бы и нет? Батюшка недужен... — Гусарский сотник мечтательно улыбнулся. — А корону примерять...
— И думать не смей! — Пани Хележка сжала кулаки, шагнула к Анджигу, пригибаясь, словно намеревалась немедленно броситься в драку. — Ты считаешь, просто так Зьмитрок рядом с тобой на службе в храме очутился? Или от нечего делать разговоры заводил? Грозинецкий князь ничего просто так не делает! Еще б чуток, и кольцо бы тебе в нос продел, как бычку молодому. А после водил бы за это кольцо... Не хватало еще прилужанскую корону по наследству передавать! — Она наклонилась еще ниже — глаза в глаза, едва не касаясь смоляным локоном темно русого чуба гусара. — Ты знаешь, кто приказал гетмана Жигомонта Скулу отравить?
— Так это все знают. Чеслав Купищанский да Зджислав Куфар. По наущению Януша Уховецкого...
— Как бы не так! Зьмитрок приказал в мед, в котором орешки для пана Жигомонта вываривали, яду плеснуть. Да так, чтоб мало не показалось. А все потому...
— Погоди! Ты откуда знаешь такие подробности?
— Исповедоваться буду перед смертью, расскажу, а покамест извини, рыцарь мой...
— Нет уж, погоди!
— Нечего годить. Нечего. Дай доскажу. Убили Жигомонта оттого, что пан Юстын Далонь, князь Терновский, Зьмитроку управляемым показался. Вот только просчитался он, к моей радости и радости всего королевства. Теперь решил просчеты свои поправлять. Как думаешь, сколько бы твой батюшка прожил, если бы закон про наследование короны протолкнули в Сенате?
