тоскуем по Брониславе. Впрочем, мне кажется, она смирилась бы с потерей матери, лишь бы я к ней не приближался. А Бронислава хотела, чтобы я женился на Марине! О, Боже!
Он тяжело вздохнул.
— В прошлый раз, пытаясь поговорить с Мариной, я потерпела неудачу, — призналась Виллему. — Надеюсь, теперь мне удастся проникнуть к ней в душу. Попробую поговорить с ней еще раз, а то, боюсь, она никогда не вырвется из мира своих смутных представлений о жизни, рожденного жалостью к себе, и навсегда останется дурочкой!
Тристан не очень верил в успех такой попытки, но отговаривать Виллему не стал.
— Марина, — начала Виллему уже в тот же день, как только они остались в детской одни. — Марина, мы уезжаем, но Тристан остается. Поэтому прошу тебя: позаботься о нем! Он нуждается в твоей помощи. Он несчастен и удручен, он не меньше тебя горюет по твоей матери. Тристан никогда не мог жить один. Он рад, что ты останешься в Габриэльсхюсе и скрасишь его одиночество. Но было бы еще лучше, если бы ты взяла на себя хоть часть его забот по усадьбе. Помогла бы ему вести дела, занялась бы хозяйством, — беспечно болтала Виллему. — Давай предложим ему это.
Марина не отрывала удивленных глаз от Виллему. Она не привыкла, чтобы с ней говорили, как со взрослой.
— Ты ведь знаешь, мужчины такие неловкие, им нельзя доверять маленьких детей. Тристан был бы счастлив, если б ты немного помогла экономке ухаживать за ребенком. И помни: Тристан очень добрый. Он и мухи не обидит, и что бы ни случилось, никогда не прикоснется к тебе. Он не такой, как другие мужчины, ему ничего не надо от женщины. Ты не должна бояться его!
— А я и не боюсь, — прошептала Марина. — Но почему-то ноги сами уносят меня, как только я его вижу.
— Это пройдет, — заверила ее Виллему. — Беттина здесь? Я хочу поговорить и с ней до нашего отъезда. Ты, наверное, знаешь, что мы с Домиником едем домой, в Швецию, но по пути заедем в Сконе, чтобы навестить Лене, сестру Тристана и мою кузину. Мы с ней не виделись уже много лет!
Виллему долго беседовала с Беттиной. Сообразительная девушка быстро поняла, что от нее требуется. Она должна пробудить в Марине интерес к ребенку и со временем, быть может, даже открыть ей, кто его настоящая мать. Однако спешить с этим не следует ни в коем случае! Лучше уж пусть все останется, как есть. Кроме того, Беттина должна время от времени как бы невзначай восхищаться Тристаном, его добротой и благородством. Но это следует делать лишь изредка и крайне осторожно. Чтобы эти разговоры не опостылели Марине. Ведь нельзя допускать, чтобы Марина и Тристан всю жизнь прожили под одной крышей, так и не поженившись!
Виллему сделала все, что могла. Отправив Ульвхедина в Норвегию, они с Домиником поехали в Сконе.
Лене была удивлена и обрадована их приезду. Она изменилась и стала настоящей хозяйкой большой усадьбы, а ее муж, Эрьян Стеге, производил еще более надежное впечатление, чем раньше.
— А где же Кристиана? — поинтересовалась Виллему. — Она была совсем маленькая, когда я видела ее последний раз. Тристан говорил, что она помолвлена?
Лене всплеснула руками:
— Помолвлена? Ну и братец у меня! Кристиана уже три года как замужем, и у нее двухлетний сын. Правда, Тристан не был на ее свадьбе, мы не устраивали большого торжества, потому что Серен Грип как раз тогда потерял отца.
— Серен Грип? Это муж Кристианы?
— Да. У него хорошая усадьба в нескольких милях отсюда. Я писала обо всем и в Швецию и в Норвегию. Но, как я понимаю, в Норвегии мое письмо так и не дошло по назначению.
— Да, а мы уже два года не были дома. Вот теперь возвращаемся, и я радуюсь, что, наконец, увижу нашего Тенгеля. А как Кристиана назвала своего сына?
— Вендель.
— Звучит почти как Тенгель. — Виллему засмеялась. — Даже забавно.
— Да, им хотелось придумать что-нибудь похожее на Тенгель Добрый.
— И как он?..
— Совершенно нормальный, — быстро ответила Лене, сразу поняв, о чем она спрашивает. — Очень хороший мальчик.
— Внук Тристана, Йон, тоже самый обычный ребенок, — сказала Виллему. — Кого, хотела бы я знать, на этот раз поразит наше проклятье?
— Мне даже страшно подумать об этом. — Лене вздрогнула.
Виллему и Доминик посетили Лене и ее мужа 17 мая 1697 года. Этот день оказался роковым для королевского дворца в Стокгольме. Брандмейстер, который не слишком добросовестно относился к своим обязанностям, отправил солдата, охранявшего чердак, в свою усадьбу убирать урожай. А за день до того Габриэль Оксенштерн отправил в Стокгольм по делам Тенгеля Линда, сына Виллему и Доминика. 17 мая — Тенгель был в это время во дворце — по всему зданию разнесся крик: «Пожар! Горим!» Тенгель помог вынести из горящего дворца гроб с телом короля Карла XI, который после нечеловеческих страданий наконец-то обрел покой. Во дворце оставалась старая мать почившего короля, вдова Карла X Густава. Ее свел по лестницам горящего дворца ее внук, новый король, Карл XII. Стокгольмский королевский дворец, называемый Три Короны, обратился в пепел. В нем сгорело много ценностей, но Тенгель Линд счастливо избежал гибели.
На этот раз Доминик не почувствовал, что его сыну угрожала опасность. Они с Виллему утратили свою тайную силу. Она помогла им свершить то, что им было начертано, и покинула их. В награду им осталась честь за содеянное.
В начале лета Виллему и Доминик, наконец, вернулись домой, в бывший охотничий замок в Мэрбю. Радость встречи превзошла все ожидания.
— Тенгель! До чего ж ты огромный! — кричала Виллему, сжимая сына в объятиях.
— Мне двадцать лет, мама. Я уже слишком взрослый для таких нежностей.
— Материнскую любовь не остановит никакой возраст! — смеялась Виллему, сама не своя от счастья, что они уже дома.
— Здравствуй, сын! — сдержанно сказал Доминик, но и его голос дрожал от радости.
Старый Микаел тепло поздоровался с сыном и невесткой.
— Между прочим, наш мальчик недавно женился, — со смехом объявил он.
— Что? Что?
— Мама, отец, позвольте представить вам мою жену Сигрид. Мы не могли ждать вас, не зная, когда вы соизволите вернуться домой из своего затянувшегося путешествия.
— Я дал им разрешение на брак, — усмехнулся Микаел. — Они и в самом деле не могли ждать!
— У нас уже родился сын, — густо покраснев, сказал Тенгель. Несмотря на смущение, он так и сиял от счастья. — Ему всего две недели. Мы его назвали Дан. В честь отца.
Виллему слушала
