провели бок о бок, был самым светлым и прекрасным за последние несколько лет. Однако он закончился, а вместе с ним подходит к концу и наша история. Это естественно, со мной такое бывало не раз… Надеюсь, ты станешь вспоминать Ацер без ужаса и содрогания. Или вовсе выбросишь из головы. У тебя много хороших друзей, прекрасная семья, интересная работа. Возвращайся к ним. Не трать свое бесценное время на того, кому оно не нужно.
С каждым его словом, по моему телу разливался огонь – грубый, сжирающий кожу и мышцы, ломающий кости и испаряющий кровь. От этого огня хотелось не кричать – выть. Истошно, по-звериному. Однако стоило барону закончить свой монолог, как пламя исчезло. Словно подул студеный ветер, и на месте полыхающей долины осталась выжженная пустыня.
Ответ Солусу моя память не сохранила. Кажется, я благодарила его за гостеприимство, уверяла, что все понимаю, обещала больше его не беспокоить. У меня не было желания бросать ему в лицо обвинения, что-то доказывать, и даже просто повышать голос. Зачем? Барон четко и ясно изложил свою точку зрения. Более того, эти мысли не раз приходили в мою собственную голову.
Эдуард ничего мне не обещал – ни жениться, ни прожить вместе жизнь, он даже ни разу не сказал, что любит меня. И при этом никогда не лгал. Случалось, недоговаривал, бросал двусмысленные фразы, но до вранья ни разу не опустился.
Я ведь прекрасно понимала, что ничего из нашей связи не выйдет. Много об этом думала, уверяла себя, что готова к любому развитию событий. Однако теперь жадно вглядывалась в любимые глаза, надеясь увидеть что-нибудь, что доказало бы – Эд лукавит. Эти холодные вежливые слова сказаны не для того, чтобы выставить меня за порог, а с какой-то иной целью. На самом же деле я – любимая и желанная, а вовсе не одна из тех женщин, чье имя забудется через несколько недель.
Взгляд барона, меж тем, оставался бесстрастным. Поэтому я еще раз поблагодарила его за гостеприимство и ушла собирать вещи.
Больше мы с Эдуардом не виделись. Он не явился ни на ужин, ни на завтрак. Провожать меня тоже не вышел – утром в среду я нашла в столовой записку, в которой говорилось, что на вокзал меня отвезет такси, а сам барон желает мне доброго пути и удачи во всех грядущих начинаниях.
Вообще, идея с такси была отличной. Ужасно не хотелось, чтобы в нашу последнюю встречу Солус любовался на мое опухшее зареванное лицо. К тому же, была высокая вероятность, что увидев его, я кинусь ему на шею, а это оказалось бы, как минимум, неуместным.
Перед тем, как выйти на улицу, я долго стояла, прижавшись щекой к серой каменной стене, а усаживаясь в машину, обернулась, чтобы взглянуть на Ацер в последний раз. Его высокие окна сегодня казались огромными печальными глазами. Будто замок грустил, будто ему, как и мне, было жаль расставаться.
Позже, сидя в вагоне, закутанная в куртку и одеяло, вместо унылого пейзажа за окном, я видела величественные башни и стрельчатые своды крыш, длинные холодные галереи и уютную гостиную с горячим старинным камином. Время от времени перед моим внутренним взором возникали бездонные глаза Эдуарда Эриха Солуса. Последнее видение я изо всех сил гнала прочь. Потому как от одной мысли об этом человеке, по моим щекам начинали течь слезы.
***
Декабрь в этом году оказался одним из самых удивительных месяцев в моей жизни. Его снежные серые дни то мелькали, как фигурные стекляшки в калейдоскопе, то тянулись, как нуга в полузасохшей невкусной конфете.
Черновик сборника в университете приняли на ура, после чего вылили мне на голову ушат новых задач: книга должна была выйти до конца года, требовалось срочно подготовить ее к печати, а также разделить с коллегами тяготы по двум другим, не менее бестолковым проектам.
Алекс, как и обещал, принес мне корзину шоколада и коробку с пирожками. Узнав, что я вернулась домой, в один из выходных дней он явился в гости и вывалил на стол два килограмма шоколадных батончиков и целую гору свежей выпечки. После этого остался на чаепитие и в одиночку умял не менее трети своего подарка. Это оказалось очень кстати, ибо без посторонней помощи столько сладостей я бы попросту не съела.
С момента окончания командировки у меня сильно испортился аппетит, и чтобы проглотить хоть что-нибудь, приходилось прикладывать немало усилий.
Жила я теперь у бабушки. Моя собственная квартира стояла закрытой на ключ и ждала момента, когда я снова смогу оставаться наедине с собой. Под крылом у бабули меня реже душили рыдания и страшные сны. Впрочем, дело было не только в ее чудесной компании, но и в широком ассортименте успокоительных таблеток, которыми меня теперь регулярно кормили.
Бабушка видела: я вернулась из командировки в подавленном состоянии. Несколько раз она пыталась выяснить, что послужило этому причиной, но вскоре отступила – в ответ на расспросы я просто замыкалась в себе.
Дабы немного меня расшевелить, бабуля каждую неделю приглашала к нам гостей. Родственники, соседи, бывшие одноклассники и однокурсники потянулись к нам нескончаемой чередой, и это было невыносимо. Их смех и веселые разговоры ужасно раздражали. Если бы я могла с кем-нибудь поделиться своими переживаниями, мне наверняка стало бы легче, однако я молчала и надеялась, что со временем баденская история перемелется сама собой.
Конечно, кое-что родным я все-таки рассказала. Через несколько дней после моего приезда бабушка знала, как живописны туманными вечерами баденские улицы, как весело в Хоске во время праздника предков, как величественно выглядит старинный Ацер, и как мистически притягателен его темноволосый хозяин.
– Ты влюбилась в него? – со вздохом спросила тогда она. – В этого барона Солуса?
Я только развела руками.
– А он этим воспользовался, да? – взгляд бабушки был печальным и понимающим.
– Нет, – усмехнулась я. – Не воспользовался и даже не попытался. Он человек старой закалки и строгих моральных принципов. Увы, бабуля, окрестить его мерзавцем, сыгравшим на девичьих чувствах, у нас не получится. Барон был мил, заботлив и деликатен. Мне не в чем его обвинить. Моя же привязанность к нему – это моя личная проблема, и его она никак не касается.
Я говорила искренне. На Солуса я не злилась и не обижалась. Разве что, совсем немного. Хотя, злиться и обижаться надо было исключительно на саму себя. Виноват ли Эдуард в том, что не смог или не захотел ответить на мои чувства? Ответ очевиден.
Мне же стоило быть
