благодарной. С его легкой руки я совершила самое запоминающееся путешествие в своей жизни и испытала самое прекрасное чувство на свете.
Только теперь это чувство гложет меня с упорством дикого зверя, терзающего теплую обессиленную добычу.
Оставаясь наедине с собой я перебирала в памяти подробности наших совместных трапез, прогулок и разговоров. Вспоминала жесты, взгляды, мимику, интонации. И одновременно подмечала детали, которые теперь вызывали множество вопросов.
Например, почему Эдуард так подробно и обстоятельно рассказывал о себе? О своих почивших родственниках, о перерождении, о новых особенностях организма? Только ли потому, что никогда ни с кем этого не обсуждал? Сомневаюсь. Все-таки данная информация очень личная, почти интимная, а Солус не из тех, кто будет изливать душу перед первым встречным. Что ему стоило отвечать на мои вопросы односложно или вовсе переводить разговор на другую тему? Он же говорил охотно, словно хотел, чтобы я лучше его узнала, чтобы имела о нем не однобокое, а разностороннее представление.
Спрашивается – для чего? Зачем раскрываться перед человеком, с которым ты намерен через несколько дней попрощаться навсегда?
А наши прогулки по замку? Для чего показывать его отдаленные закутки, рисовать схемы расположения комнат, настаивать, чтобы я пришла на бал не через гостевой вход, а через внутреннюю дверь, как… хозяйка? Да еще сверкая фамильными драгоценностями Солусов.
Последние, кстати, перед отъездом я аккуратно положила в футляр и оставила в столовой на самом видном месте.
Словом, чем больше я думала, тем меньше понимала логику нашего последнего разговора. Барон приучал меня к себе, переживал за мое психическое здоровье, грудью бросался на защиту моей жизни, а потом выставил за порог.
Как он тогда сказал? «Я позволил себе переступить приличия и шагнуть дальше, чем следовало». О да, так и есть. Причем переступил не только через приличия, но и через здравый смысл.
Эти мысли меня убивали. Они дарили надежду, что у нашей истории может быть продолжение. Что однажды, во время очередного входящего звонка, на дисплее телефона вдруг отобразится знакомое имя, и мягкий бархатный баритон скажет… Господи, пусть он скажет, что угодно, любую ерунду. Извинится за холодность или, как ни в чем не бывало, пригласит провести в Ацере зимние каникулы. Спросит как дела у фольклорного сборника или сообщит, что я забыла в гостевой спальне резинку для волос. Лишь бы сказал, лишь бы позвонил.
Но время шло, а Солус не объявлялся. С каждым днем надежда на встречу или разговор становилась все более хрупкой, и это вводило меня в уныние. Сама же выходить на связь с Эдуардом я не смела, потому как обещала его не беспокоить.
Стараясь отвлечься от грустных раздумий, я с головой ушла в работу. Мой сборник был издан точно в срок, следом за ним в печать отправились еще два, а университетский архив неожиданно для самого себя приобрел волонтера, который после работы разбирал и структурировал то, до чего у архивариусов не доходили руки. Коллег чрезвычайно радовало мое рвение, а я даже начала получать от него удовольствие: оказалось, если систематически задерживаться на работе на три-четыре часа, дома можно упасть на кровать и спать всю ночь мертвым сном без каких-либо сновидений.
Правда, оставались выходные, которые нужно было как-то пережить. Трудиться на благо университета в субботу и в воскресенье было заманчиво, но опасно – бабуля, вставшая на защиту моего физического здоровья, пообещала приковать меня к батарее, если я не оставлю себе хотя бы эту пару дней на восстановление потраченных сил. Поэтому дважды в неделю я оставалась дома и принимала гостей – тех самых родственников-соседей-одноклассников, которым надлежало поднимать мне настроение.
Так прошел декабрь. Потом миновали новогодние праздники, а за ними январь и февраль.
О Солусе я старалась не вспоминать, и теперь мне это почти удавалось. Впереди замаячила привычная жизнь – та, которую я вела до поездки в туманный Баден.
А потом наступила весна.
***
Я заметила его случайно. Шла из филологического корпуса в кафе и неожиданно ощутила на себе чей-то взгляд. Оборачиваться было глупо – в толпе людей, появлявшихся здесь во время обеденного перерыва, рассмотреть кого-либо не представлялось возможным. Но я обернулась – и сразу же увидела знакомые глаза цвета горячего шоколада, темные волосы, собранные в хвост, и серое дорогое пальто.
В первое мгновение я решила, что мне почудилось. На секунду зажмурилась, но видение не исчезло. Эдуард Солус стоял на противоположной стороне пешеходной улицы и смотрел прямо на меня.
Внутри что-то екнуло и оборвалось.
Говорят, в марте голову сносит не только у котов, но и у людей. А потому – здравствуйте, глюки, давненько я вас не видела.
В самом деле, что Эдуарду тут делать?
Чтобы не мешать прохожим, я отступила назад, к каменным перилам узкого горбатого моста. Солус тут же напрягся и слегка подался вперед, будто боялся потерять меня из виду.
Мне, конечно же, следовало уйти. Смешаться с потоком людей, добраться, как и планировалось, до кафе, проглотить порцию грибного супа, вернуться к работе. Надежда на продолжение близкого знакомства с бароном несколько недель назад лопнула, как мыльный пузырь. Я твердо решила подобрать сопли, взять себя в руки и жить, по возможности, долго и счастливо.
И вот теперь, в первый весенний день, передо мной возникает тот, кто одним своим присутствием способен оживить мое сожженное сердце, а затем превратить его в фарш. Однако вместо того, чтобы послать его к черту и двигаться дальше, я стою на месте, будто мои ноги приросли к тротуарной плитке.
Несколько минут мы с Эдуардом смотрели друг на друга сквозь шумную толпу, когда же она, наконец, иссякла, барон пересек улицу и подошел ко мне.
– Здравствуй.
От него пахло дождем и туманом. И чем-то еще. Чем-то прекрасным, восхитительно-родным.
– Привет, – кивнула я. – Ты в столице… Какими судьбами?
– Приехал к тебе.
Я вопросительно приподняла бровь.
– Вот, – Эдуард вынул из кармана пальто небольшой полиэтиленовый пакет. – Ты оставила это в Ацере. Я решил, что должен вернуть его обратно.
Я осторожно взяла пакет и вынула из него узкую бархатную коробочку. Открыла – и на мгновение задохнулась. Внутри лежал рубиновый гарнитур баронессы Солус.
Подняла на Эдуарда изумленный взгляд – и снова забыла, как дышать. В глазах Эда плясали огни. Он смотрел на меня так же, как осенью в Ацере – нежно, пронзительно, горячо. Без тени холода и насмешки.
Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?
– Это не мое, – голос прозвучал на удивление ровно. – Вы ошиблись, господин Солус. И напрасно проделали такой длинный
