произойти, чтобы Цзюэ Мин был близок к слезам?
– Сяо Лэй, я не…
– Впусти меня.
Цзюэ Мин впускает, по-прежнему отводя взгляд, хотя в остальном его вид почти такой же, как и всегда. Ровная осанка, слишком аккуратные одежда и волосы, сдержанное выражение лица. Лю Лэй, игнорируя заполошные удары в груди, разувается, снимает куртку и бесцеремонно устраивается на стуле, выдвинув его почти на середину.
– Давай выкладывай, – говорит он. – Только учти, ты не а-Чжао, у тебя врать плохо получается.
Застывший у порога Цзюэ Мин медленно проходит к другому стулу и садится на него, сложив руки на коленях. Лю Лэю очень хочется сплюнуть: даже сейчас этот человек не может просто взять и… Но вдруг, вскинув голову, Цзюэ Мин смотрит на него очень беззащитно, растерянно, почти с мольбой во взгляде. Словно сейчас в самом деле заплачет.
– Сяо Лэй, – тихо произносит он, – скажи: ненавидеть того, кто дал тебе жизнь, – это нормально? Не чувствовать ничего, кроме этой ненависти и страха, – нормально?
«Ах вот оно что», – думает Лю Лэй.
Сколько же Цзюэ Мин носил в себе эти переживания, чтобы сконцентрировать их до такого состояния? В груди всплескивает кипящая смола, простреливает болью виски, и Лю Лэй сжимает их пальцами, пытаясь не злиться слишком сильно. Цзюэ Мин хоть когда-нибудь будет вовремя говорить, что его беспокоит? Сам, а не когда Лю Лэй выпытывает?
Какой там Чэнчжэнь. Тут проблема посерьезнее.
– Учитывая, чего я наслушался про вашего отца, – отвечает Лю Лэй, оставаясь как можно более спокойным, – более чем нормально.
– Я запутался, – обреченно выдыхает Цзюэ Мин. – Я думал, что уважаю отца. Может быть, даже люблю его. Но все эти события как будто меня сломали. Я не ощущаю его своим отцом. И тот дом – словно не мой. Мне хочется забрать оттуда Мэй-эра, сбежать и больше никогда не возвращаться.
Пальцами он комкает ткань светлых вельветовых брюк, говорит тихо, выдавливая слова. Даже плечи горбятся, делая его меньше и болезненнее, и у Лю Лэя сжимается сердце, когда он видит такого Цзюэ Мина, всегда светлого и яркого, всегда похожего на безоблачное небо.
– Я в шоке, как ты не сломался раньше, – честно говорит Лю Лэй. – Ты очень сильный. И брат твой сильный. Но вы не дикие звери, чтобы вас дрессировать.
– Это казалось правильным. – Глаза Цзюэ Мина блестят сильнее, наполняются влагой – и, когда он моргает, две капли все же скатываются по щекам. – То, что делал отец. Для нашего же блага.
– Избивать ради блага – это бред, – резко выпаливает Лю Лэй.
– Он не избивал, он просто… – Цзюэ Мин, запнувшись, вдруг поджимает губы и качает головой. Медлит, прежде чем снова начать говорить, и следующие фразы выходят еще тяжелее, чем прежние: – Нет, я снова нахожу оправдания. Я не могу больше этого делать. Отец действительно наказывал нас так, как ему было удобно. И для него никогда не существовало по-настоящему верного поведения. Как бы мы ни поступали… он находил ошибки. Находил повод осудить нас.
– И ты еще спрашиваешь, нормально ли ненавидеть его?
– Но… – Цзюэ Мин моргает, глядя как пойманный зверек, даже не пытающийся защищаться. – Раньше у меня была семья. Я чувствовал опору. А теперь, из-за этих чувств, я не знаю, за что держаться. Не знаю, по каким правилам жить, потому что четырнадцать – нет, уже пятнадцать – лет для меня существовали только указания отца. Как мне отвечать за Мэй-эра, если я даже за себя ответить не могу?
К концу последней фразы его голос почти срывается, на пальцах белеют костяшки. Лю Лэй не выдерживает. Он подрывается со стула, всего одним шагом преодолевает расстояние, отделяющее от Цзюэ Мина. Опускается на колени напротив, ловя на себе изумленный взгляд широко распахнутых, нехорошо покрасневших глаз с каплями на ресницах. Накрывает его ладони, мелко-мелко дрожащие, прячет в собственных.
Они оба должны быть в порядке. Не только один из них. Лю Лэй просто не в состоянии радоваться победам, что своим, что совместным с Фэй Чжао и другими, если Цзюэ Мин будет терзать себя такими дурацкими мыслями.
– Забудь к демонам то, что было раньше. Придумай собственные правила. Собственную жизнь. Ты можешь, – говорит Лю Лэй, глядя прямо ему в глаза. – И держись за меня, если захочешь. Я буду рад, если ты доверишься мне. Доверишься, а не будешь опять все скрывать. Хорошо?
Цзюэ Мин смотрит так, словно у него перевернулся мир. И когда он слегка приподнимает уголки губ и едва-едва заметно кивает – тонкий светлый лучик, проскользнувший на заполненном свинцом небе, – Лю Лэя окатывает от макушки до самых кончиков пальцев горячей волной облегчения. Он улыбается в ответ.
– Спасибо большое, сяо Лэй, – тихо произносит Цзюэ Мин.
«Да не за что», – думает Лю Лэй.
Но вслух ничего не произносит. Только крепче сжимает его руки.
Глава 19
Цю Вэнь открывает глаза, едва небо начинает светлеть новым днем, и больше не засыпает до самого позднего вечера. Как и вчера, и позавчера, и пару дней до этого.
Он никогда не считал себя жаворонком, однако его сон и так был слишком долгим.
Собственное тело, родное, настоящее, то, в котором он жил много лет, пока не пришлось принять непрошеную жертву брата, кажется чужим. Цю Вэнь слишком привык к гипертрофированным ощущениям, к тому, что звуки громкие, запахи резкие, а картинка яркая и предельно детализированная.
Он помнит, как умирал. Даже с осознанием того, что настоящее тело все еще живо и его душе есть куда вернуться, это было… страшно. Не хватало воздуха, он чувствовал только дикую, разрывающую боль в груди и водоворот темной ци в ране. Душа, трепыхаясь изувеченной птицей, рвалась прочь, только и выжидая момент, когда сможет освободиться. И перед глазами смертельной виньеткой от периферии к центру смыкалась чернота.
Последнее, что видел Цю Вэнь перед тем, как упасть в холодное ничто, – перепуганное лицо Бин Чуаня. Бедный мальчишка. Хорошо хоть, что успел узнать правду, иначе… для его психики это, наверное, был бы слишком серьезный удар. У Цю Вэня на руках никто не умирал. Даже смерть брата для него превратилась в аккуратные иероглифы на кусочке бумаги.
А к Бин Чуаню он и сам успел привыкнуть. К его вечно торчащим во все стороны волнистым волосам, к долгим разговорам, к тому, что он залетает в кабинет или лаборантскую после пар как к себе домой, – вроде кажется стеснительным, а выкидывает такое, будто чувство стыда напрочь отсутствует. И, теряя связь с реальностью, оставалось надеяться,
