о первом.
— Согласен, — ответил Осаму. — Они выставили нас дураками, но мы не допустим, чтобы это повторилось. — Главный жрец тяжело перенес удар от всего, что они потеряли, думая, что он, как никто другой, несет за это ответственность. И все же, в глубине своего израненного сердца Осаму нашел новый источник силы и шел с таким воодушевлением, какого Рен не видел уже много лет. Да, пришло время дать отпор, и Рен знал, с чего начать.
— Ходят старые слухи, — сказал он, хотя Осаму ни о чем не спрашивал. — Якобы длинноносый тэнгу бродит по горе к востоку от Фудзи-сан. С этого я и начну.
— Брать ханатака тэнгу в одиночку… Мне не нравится эта идея, — ответил Осаму.
— В одиночку? Я буду не один.
— О? — спросил Осаму, приподняв бровь.
— Фуюко пойдет со мной.
Рен верил, что куртизанка-лиса уйдет с Симадзу Рёмой, которого она поддерживала на обратном пути в Исэ Дзингу и который, очевидно, ей нравился. Но как только даймё ушел, куртизанка отправилась на поиски главного кладбища и заплакала у только что поставленного камня с именем своего возлюбленного.
В течение трех дней она почти ничего не ела и еще меньше спала. На четвертый день она вышла из земли плача и пошла искупаться. Одетая в простую одежду, с распущенными волосами и в простых соломенных сандалиях, она отправилась на поиски Рена и умоляла его забрать ее из этого унылого места в ближайший город с торговым районом. Он согласился при условии, что после этого она останется с ним на некоторое время.
— Вот кого бы я предпочел оставить при себе, — сказал Осаму с игривым сожалением.
— Еще одна причина, по которой я должен взять ее с собой, — ответил Рен. — Она в большей безопасности вдали от тебя, ты… старый женатый извращенец.
Осаму усмехнулся, и это был неплохой звук. Рен почти забыл о чувстве дискомфорта, которое испытывал после битвы. Верховный жрец не очень-то хотел говорить и проигнорировал часть вопросов, но все-таки ответил на несколько, хотя задал намного больше. Рен знал его достаточно хорошо, чтобы догадаться о растущем беспокойстве в душе старика.
А потом еще был каркающий голос Генерала, рассказывающего Рену, что Белый Тэнгу, которого еще называли Королем Бивней, жаждет отомстить, хотя охотник не мог понять, по какой причине. Это Рен должен был мстить. Было что-то, чего он не знал или о чем ему не сказали.
— Рен! — крикнула Аяко с другого берега пруда, махая рукой, чтобы привлечь его внимание. — Подойди и посмотри на этого! Он такой толстый!
— Это потому, что ты слишком много его кормишь! — ответил охотник.
— Иди посмотри! — Даже если бы не было мольбы Аяко, карие и зеленые умоляющие глаза Сузуме убедили его оторвать задницу от скамейки, и, изобразив вздох и хрустнув коленками, он встал.
— Ну, я отправился на рыбалку, — сказал он хихикающему старику. — Потом я отправлюсь на охоту.
Эпилог
Шаги Короля Бивней эхом отдавались от острых, усеянных шипами стен крепости, подобно раскатам грома, следующего за ударом молнии, отпугивая всех жалких существ, живших здесь, обратно в их расщелины и лужи с дымящейся водой. Он пересек мост из темного металла, подвешенный над рекой магмы, затем вошел во внутренний двор, где, к единственному удовольствию Первой, души кричали под пытками опытного ёкая. Он не обращал внимания на эти парящие души и довольствовался тем, что убирал их со своего пути ленивым взмахом руки. Король Бивней будет последним, кто предстанет перед Первой, потому что он жил далеко, и приглашение пришло с опозданием. У троих других было достаточно времени, чтобы опорочить его репутацию перед их предводительницей.
Будь что будет, сказал он себе, когда два каменных стража тронного зала медленно повернулись и отодвинулись от входа, чтобы впустить его.
Комната была окутана едким серым туманом, который поднимался ему до колен и лизал стены, разбиваясь о них, как волны о скалы. Три его брата стояли к нему спиной, широко расправив крылья; достаточно далеко друг от друга, чтобы ни один из них не мог задеть другого физически.
Его охватила ненависть, и он чуть не сплюнул, но в этот момент он увидел жуткую фигуру Первой, неподвижно восседавшей на своем высоком узком троне. Ее голова, как обычно, была покрыта глубокой и круглой шляпой-корзинкой тайген, в которой было проделано три ряда отверстий, так что из лица у правительницы ёкаев можно было увидеть только два горящих, как угли, глаза. Когда их взгляд остановился на нем, Король Бивней протолкался сквозь строй своих братьев и преклонил колени. Расстояние до трона было все еще велико, но он чувствовал жажду крови Первой, как острый меч, угрожающе опускающийся на его шею.
— Прошу прощения за опоздание, — сказал Король Бивней, не поднимая головы.
Он задрожал, почувствовав, как длинные, тонкие, как у скелета, руки правительницы, словно ядовитый плющ, тянутся от ее сгнившего тела к его лицу. Кончиками пальцев она погладила его усы, и они тут же зашипели и завились, превратившись из своих обычных кроваво-красных в пепельно-черные.
Один из его братьев хихикнул у него за спиной, скорее всего, Сейгёку, Сапфировый Король. Король Бивней оторвал бы ему голову за смех, если бы брат, сам того не желая, не спас его. Ядовитая рука вернулась к трону. Белый Тэнгу встал и отступал назад, пока не наткнулся на своих братьев, которые уступили ему достаточно места, чтобы встать в линию. Сейгёку все еще ухмылялся и хихикал, и воля Бивня подверглась испытанию, когда он увидел это приводящее в бешенство темно-синее лицо, которое никогда не успокаивалось.
Затем Первая указал на младшего из четверых, Ониксового Короля, стоявшего в левом конце шеренги. Оникс низко поклонился, прижав руку в перчатке к груди. Бивень ненавидел его так же сильно, как и Сапфира, хотя и по противоположной причине. Он был псом, послушно выполняющим каждый приказ Первой, как лакей, и никогда не отводил глаз от ее горящего взора. Они были Королями Тэнгу, единственными в своем роде! Где его гордость? Внутри Бивня бушевал гнев.
— Первая хотела бы поздравить вас с победой, — сказал Оникс вкрадчивым, слащавым голосом.
— Победа? — закричал Сапфир своим пронзительным голосом, и его ухмылка мгновенно сменилась гримасой отвращения. — Ты называешь это победой?
— Я называю это ничем, — ответил младший брат, и его белые тонкие усы едва заметно дрогнули на лице безлунной ночи. — Как и Первая.
Сапфир издал звук, похожий на икоту, осознав, что его реакция может быть воспринята как оскорбление. Он поклонился их предводительнице и попросил
