про все средств вечно не хватало. Следовало выбирать, расставлять приоритеты. И каждый такой выбор отзывался болью, будто она отрезала от себя не просто кусок, а сердце своего народа.
Снаружи царил гул, вязкий, неоформленный, как дыхание огромного зверя. Он будто втягивал воздух, готовясь к рывку. Карета все еще стояла, зажатая в гуще живого потока. Деревянный настил моста под ней отзывался на каждое движение жалобным, протяжным скрипом, словно старый костяк, не готовый вынести такую тяжесть. Воздух гудел от голосов, грубых, нетерпеливых, перекрывающих друг друга.
— Эй, бородатый, подвинься! — кричал эльф-всадник в дорожном плаще, пытаясь протиснуться мимо гнома-возчика. — Лошадь не видишь?
— Сам подвинься, остроухий! — рявкнул в ответ гном, потрясая кулаком. — Моя повозка с мясом для рынка, она не будет ждать, пока ты свою клячу причешешь!
Его густая борода тряслась от негодования.
— Мать вашу, да сколько можно стоять?! — неслось из толпы пешеходов. — Колесо у кого-то отвалилось, что ли?
— Да пропустите вы вперед! Ребенка к знахарю везу!
— А я на смену опаздываю!
Толпа бурлила, как перегретый котёл. Этот хаос был до боли живым. Пульс города, дышащий недовольством и спешкой. И в этом пульсе не было места ни королевам, ни законам.
— Куда прёшь!
— Куда надо, туда и пру! Тебя забыл спросить, коротышка!
Цин-Цин слушала этот разноголосый хор, и на ее губах появилась кривая, ироничная улыбка. Вот она, королева эльфов, повелительница трона, наследница древней крови Фарвеллов. Сидит в карете, запертая в пробке, как последний торгаш, и вдыхает вместо аромата цветущих садов зловонное дыхание гниющей реки. Даже ее гвардейцы, грозные воины, оказались бессильны перед этой стихией быта и суеты. Они могли бы рубить головы врагам, но не могли заставить эту живую массу расступиться. Один из них, молодой эльф, обернулся к ней с виноватым взглядом, будто просил прощения за то, что не может победить этот хаос. Она отвела глаза.
Впереди, метрах в десяти, и была причина затора. Огромная, неуклюжая телега, груженная дубовыми бочками. Одно ее колесо провалилось в подгнившую доску, и ось застряла, накренив весь воз. Два могучих быка беспомощно мычали, упираясь. Возница, краснолицый человек в засаленной кожанке, отчаянно ругался с окружающими, которые осыпали его бранью и угрозами.
— Да я щас этих твоих быков…!
— Убирай свою колымагу, пока я тебе рожу не разбил!
— Сам ты кобылы сын! Видишь, колесо заело!
Цин-Цин уже собралась было приказать капитану Аэлану послать солдат помочь расчистить затор. Мысль о том, что королевская гвардия будет толкать телегу, вызывала новую волну горькой иронии, но делать было нечего.
Она уже открыла рот, чтобы отдать приказ, когда почувствовала… Не услышала, а именно почувствовала короткий толчок, будто под мостом что-то шевельнулось. На миг всё вокруг словно замерло.
И в этот миг скрип старых досок перешел в иной регистр. В низкий, угрожающий стон, а затем в резкий, сухой хруст, похожий на ломающиеся ребра великана.
Сначала на мосту воцарилась секундная тишина, в которой был слышен только этот зловещий звук. Потом кто-то в толпе крикнул, высоко и испуганно. Кто-то другой, поняв быстрее других, рванулся бежать к берегу, расталкивая соседей. До Цин-Цин осознание докатилось не сразу. Она лишь увидела, как огромная трещина, черная и живая, побежала по настилу прямо под копытами ее лошадей.
— Ваше Величество! — услышала она отчаянный крик Аэлана.
И всё обрушилось.
Сначала с грохотом провалилась та самая секция с застрявшей телегой. Бочки с гулким стуком полетели в воду, увлекая за собой быков и возницу с душераздирающим воплем. Цепная реакция оказалась мгновенной. Опоры, не выдержав перераспределения веса, закачались. Доски, будто щепки, взлетали в воздух. Людской поток превратился в хаотичный вихрь тел, с криками и мольбами летящих вниз.
Карета королевы кренилась, заваливаясь на бок. Цин-Цин вскрикнула от ужаса и внезапной, тупой боли. Ее с силой швырнуло о твердую стенку экипажа. Стекло в окне треснуло. Послышался оглушительный удар о воду, и внутрь, с ледяным, сокрушительным напором, хлынула грязная, темная вода. Она обожгла холодом, залила рот, нос, глаза. Захлебываясь, отплевываясь от мерзкой, жирной жижи, Цин-Цин инстинктивно оттолкнулась от тонущего сиденья. Ее легкие горели. В глазах потемнело. Она из последних сил подтянулась к противоположному, уже верхнему окну, вцепившись в раму ободранными до крови пальцами, и вытянулась, вынырнув из захлопнувшейся, как крышка гроба, двери в самый последний миг, когда карета с тяжелым бульканьем пошла ко дну.
Королева очутилась в аду. Холод обжигал кожу, пробирая до самых костей. Вокруг стоял невообразимый гвалт. Крики ужаса, боли, предсмертные хрипы. Вода кипела от барахтающихся тел. В метре от нее молодая эльфийка, широко раскрыв глаза, бешено молотила руками, пытаясь удержаться на поверхности, и тут же пошла ко дну, увлекаемая тяжестью мокрой одежды. Чуть дальше гном, цепляясь за плавающую бочку, орал что-то нечленораздельное, а из его виска сочилась алая струйка, окрашивая воду вокруг.
Крики, везде крики.
— Помогите!» «Мама!» «Тону!
Один из королевских коней, сорвавшийся с упряжи, в панике бился в воде. Его копыто с размаху ударило по голове человека, пытавшегося подплыть к обломку. Раздался глухой, кошмарный хруст, и кровь брызнула фонтаном, алое облако быстро растекалось по грязной воде.
Но самое страшное ждало впереди. Ее гвардейцы. Закаленные в боях воины в стальных латах. Они были бессильны перед стихией. Доспехи, ее защита и гордость, стали их саваном.
Цин-Цин увидела, как капитан Аэлан, пытаясь сбросить кирасу, лишь на мгновение показался на поверхности. Лицо эльфа было искажено ужасом осознания. Их взгляды встретились. И этого мгновения хватило. В нём было всё, долг, отчаяние, мольба и немое прощание. Потом вода сомкнулась над головой капитана, и он ушел вниз, в зеленоватую мглу, беззвучно, без всплеска. Так же, один за другим, исчезали и другие. Тяжелая сталь неумолимо тянула их на дно, к останкам кареты. Их жертва была мгновенной и бесполезной.
Королева, цепляясь за обломок балки, отчаянно дрожала от холода и шока. Вода вокруг нее постепенно розовела от крови. Она была одна, посреди этого хаоса, одна среди сотен тонущих и умирающих своих подданных. И не было рядом гвардейцев. Вообще никого. Только ледяная вода, крики и всепоглощающий, животный ужас.
Цин-Цин, отчаянно цепляясь за скользкую балку, огляделась, пытаясь оценить ситуацию сквозь пелену шока и леденящего
