— Скорей, туда! — Ендрек спрыгнул с плеча Гервасия. — За мной!
И уже на бегу он понял, что кинулся в драку без оружия — сабля и самострел остались в гостинице.
— Куда, сволочи?!! Того-этого...
Тяжеленная мочуга походя смела двух драгун. Вернулась, расколола голову третьему, как перезрелую тыкву.
Лекса замер над убитым паном Гирсой и оглушенным Цецилем, закрутил дубину над головой:
— На погибель!
Коренастый лужичанин, из числа прибывших с Юстыном, разрядил арбалет в живот орущему драгуну, прыгнул на следующего, вцепляясь скрюченными пальцами в горло.
У развалин звонницы рубились, стоя спиной к спине, Хватан и пан Войцек:
— Белый Орел! Шпара!!!
Обе сабли Меченого секли наотмашь, словно его руки действовали каждая сама по себе. Урядник отбивал вражеские сабли зажатым в левой руке разряженным самострелом. У их ног корчились уже несколько одетых в жупаны с серебряным шитьем тел.
— Бей! — Ендрек с разбега врезался плечом в спину грозинчанина. Свалился вместе с ним. Начал подниматься, но увидел падающую на него саблю, зажмурился.
— На погибель!!!
Что-то просвистело у щеки, обдувая ветерком.
Студиозус открыл глаза, шаря в снегу в надежде найти хоть какое-то оружие. Пожилой инок — из-под черного клобука торчала пегая борода — поймал драгунскую саблю на окованный железом посох, направил в сторону, ловко подсек грозинчанина под колени.
Гервасий врезался в толпу врагов, поддернув рукава рясы, раздавая увесистые тумаки направо и налево.
— Красный Медведь!
«Хоть помрем как люди, — подумал Ендрек. — Куда с такой силищей справиться?»
Под ладонь ему наконец попала оброненная кем-то сабля.
— Дай! — Пан Цециль уже стоял на одном колене, но с голыми руками.
Медикус бросил ему саблю. Шляхтич подхватил ее на лету, прянул вперед выброшенной на берег рыбиной и воткнул острую сталь драгуну с нашивками урядника в пах.
— На погибель!
Вскочил, завертелся, не задумываясь о защите. В первый миг грозинчане отпрянули, но тут же накатились новой волной, как прибой на песчаный берег.
— Бей-убивай!!!
Защелкали арбалеты.
Монах с пегой бородой упал Ендреку на руки, выронив посох. Гервасий с залитым кровью лицом слепо шарил по сторонам огромными ладонями.
— Золотой Пардус! — Пан Раджислав и еще двое телохранителей пришли на подмогу, оттеснили черножупанное воинство от хрипло «хэкающего» Лексы.
— Переступа! Где ты? — голос пана Войцека взлетел над схваткой.
«Значит, живой, слава Господу!»
Раненый монах хрипло кашлянул, выплевывая Ендреку в лицо сгусток крови, застонал. Студиозус бережно опустил его на снег, заглянул под клобук и обмер.
Орлиный нос, карие строгие, правда, сейчас затуманенные болью глаза, черные брови, высохшая, будто пергаментная, кожа щек. Как же не узнать митрополита Выговского, патриарха Великих и Малых Прилужан? Бывшего, ничего не попишешь, но все-таки...
— Пан Богумил?
— Я, мальчик, я...
— Пан Богумил, ты не умирай, я сейчас! — Ендрек подхватил опального архиерея под мышки и потащил в сторонку, к груде битого кирпича, в который превратилась половина трапезной. Уложил, упал рядом на колени.
— Зря ты... — Годзелка слабо шевельнул рукой, указывая на торчащий на три пальца ниже левой ключицы бельт. Кровавые пузыри, вздувающиеся на его губах, лопались, оседая розовыми пленками на бороде, усах...
Видно, и вправду зря. Легкое наверняка пробито. А может быть, и аорта. Не выживет. Даже если бы все лучшие профессора Руттердаха взялись за спасение жизни его преподобия.
— Наклонись... — скорее угадал, а не расслышал медикус.
Ендрек приставил ухо едва ли не ко рту пана Богумила. И различил слабый, прерывающийся от боли голос:
— Меченому скажи... казна в Богорадовке... Жаромир Прызба... Да гляди, «кошкодралам» ни словеч...
Монах напрягся и обмяк. Ендрек протянул руку закрыть ему глаза, но тут лапища Лексы сгребла его за плечо:
— Того-этого... Бежим...
Студиозус поднялся на ноги, пошатываясь, как пьяный.
— Как бежим?
— Быстро!
— А король?
— Да к лешему... — Шинкарь резко ткнул дубиной, сбивая с ног орущего драгуна.
А в ворота валом валили грозинчане.
— Красный Медведь!
Промелькнула перекошенная фигура пан Владзика, полковника Бжезувских драгун.
— Бей-убивай!!!
— Пробиваемся к пану Войцеку и ходу... того-этого... — Лекса продолжал настойчиво дергать Ендрека за рукав. — Не сдюжим...
Отмахиваясь саблей сразу от четверых грозинчан, к ним пятился пан Цециль. На левой руке его безжизненно повис Раджислав.
Ендрек бросился вперед, подхватывая командира телохранителей. Лекса широким взмахом дубины сбил с ног троих драгун, четвертого прикончил пан Вожик, страшный, оскаленный, забрызганный своей и чужой кровью.
— Суки... — захрипел он пересохшим горлом. — Суки... Сдохнем все... А это еще...
Перекрывая лязг стали и крики сражающихся, где-то вдалеке за оградой взревели трубы.
— Дудят, мать вашу... — Пан Вожик сплюнул тягучую слюну и закашлялся.
— Дык это ж... того-этого... — Глаза Лексы округлились.
Грозинчане вдруг заметушились, как муравьи в растревоженном муравейнике. Часть их бросилась к воротам, стремясь вскочить за ограду.
— Твою мать! — Пан Цециль грянул шапку оземь.
Ендрек вскарабкался на кучу битого камня и увидел, как от тракта на черных, будто вороны, драгун накатывается волна всадников на гнедых конях. Горящие огнем кирасы и шишаки с султанчиками. С желтыми султанчиками. И такими же желтыми, цвета весеннего сорняка одуванчика, были трепещущие за плечами каждого всадника крылья.
— Гусары! — заорал Ендрек, подпрыгивая. — Выговцы!!!
Остро заточенные кончары сверкали в вытянутых руках, как нацеленные во врага молнии. С лязгом и хрустом врубилась гусарская сотня в расстроенные, смешанные ряды драгун. Грозинчане не успели развернуться, не успели даже попрыгать в седла коней и гибли один за другим под безжалостной сталью.
— Бей-убивай! Пардус! Бей, Выгов!!!
— Наши! Гусария!!! — Студиозус замахал руками, и тут камень под его ногой подло вывернулся, покатился, подпрыгивая на ходу. Ендрек взмахнул руками, как решившая взлететь курица, и полетел вниз лицом. А потом плотно умятый сапогами снег ударил его в лоб.
С высоты птичьего полета некогда скромный, но строгий монастырь больше напоминал городскую свалку. Всюду груды битого камня, обгоревшей дранки, осколки черепицы. Снег вытоптан и щедро измаран копотью и кровью. Уцелевшим монахам, а выжило их всего восемь человек, ни за что не справиться с восстановлением разрушенного грозинецкими чародеями. Тут можно бы повести речь о закрытии обители Святого Лукьяна, если бы не обещание короля Юстына пособить строительству и денежными средствами, и рабочей силой из окрестных сел. Он даже объявил во всеуслышанье, что желает видеть монастырь на том же месте, но больше и красивее прежнего.
