– по дому разнесся грохот. Рада не шевельнулась.
Луций ударил снова. И снова. Дотянулся до ее волос, рванул на себя – она повалилась на пол и свернулась там клубком.
– Рада! – заорал он, и пнул бесчувственное тело. – Нашла, сука, время!
От беспомощности заныли кости. Он в отчаянии обернулся на сокола. Ожидал увидеть безумие в его глазах – и не нашел его.
Милош стоял у стены, опираясь на нее плечом и с выражением скепсиса на лице наблюдал за его метаниями.
С безумцев спросу нет. Но этот ублюдок отлично понимал, что делает.
– Я все-таки шаман, Даллах, – напомнил Милош, почесав шею. – Я умею убаюкивать тени. Мне противно это делать, но я ни в чем не уступаю твоей соколице. Ее память забрала топь, мою – нет. Детям легко забыть свой дом, свою мать, бойню, из которой они вышли победителями. Мне было шестнадцать. Я помню все. Родителей. Халлу. Знаешь, я ведь собирался на ней жениться.
– Да насрать мне, чего ты хотел и сколько тебе было лет, – рявкнул Луций и сжал Орхо крепче. – Ты его сокол! Ему же больно, сука! Больно!
Он вскинул руку, разрезая воздух – но мороз не сорвался с пальцев. Пятый обвился вокруг Даллаха тугим кольцом, сберегая его от пламени. Щерился и шипел, но охранял хозяина, вместо того чтобы атаковать врага.
Луций бессильно скрипнул зубами.
– Пока он сдерживается – ему будет больно, – произнес Милош. – Счастлив дух – счастлива и его обитель, так? Ты будешь счастлив, Аэд. Когда обратишь эти болота в пепел вместе с каждой тварью, что здесь дышит, это будет лучший момент твоей жизни. Я обещаю.
С каждой фразой Милош казался умиротвореннее. Нет, не умиротвореннее. Собраннее. Исчезали изломанные жесты и ужимки, искажавшие его лицо. Взгляд становился прямым и взрослым. Милош всегда казался Луцию переигрывающим актером. Но теперь из его игры будто проступил настоящий человек.
Правдоподобный, мстительный кусок дерьма.
Луций понимал, что такое месть. Помнил, каким удовольствием для него было прикончить Лара Кальвина. Как неуместно, но сладко сверкнуло в груди торжество, когда Талия сообщила о смерти старшего Арвины. В малых дозах месть скрашивала рутину.
Однако он никогда не позволял ей стать лейтмотивом своих решений.
Пальцы на его запястье дернулись. Орхо чуть выпрямился – насколько позволяла боль – и втянул воздух сквозь зубы.
– Потерплю… – просипел он через силу, – я умею сдерживаться. Сам учил, подлая ты гнида.
Милош вдруг застыл. Его губы чуть искривились, поджались и дрогнули. Он качнулся, шагнул вперед – и вдруг опустился перед Орхо на колени.
Медленно, с прямой спиной он вытянул руки вперед ладонями вверх и коснулся лбом пола в позе, старой, как сама власть.
– Я всегда был тебе верным соколом, мой хан, – сказал он тихо и напевно, как в молитве. – Я хочу, чтобы ты сам увидел, что такое воля Великого Духа. Я хочу, чтобы твои земли избавились от тех, кто превращает детей в нечисть. Я хочу, чтобы ты услышал – Изнанке нет места в этом мире. Шаманы – чудовища. Но проводники – худшие из чудовищ. А Луций Эдера – это твой личный монстр, который однажды уже разрушил тебя и сделает это снова. – Он поднял на Орхо ясный взгляд и печально улыбнулся. – Ты всегда был сдержан. Но ты верен слову. Ты обещал мне последние слова, мой хан.
Орхо дернулся. Резко вдохнул и подался вперед. Луций рефлекторно отпустил его. Жар толкнул его в грудь – сухой, короткий.
– Не смей, – прохрипел он. Пламя ощетинилось, заскользило бледными языками по коже, прорвалось сквозь ладони. – Заткнись.
Милош выпрямился.
– Каково это – снова убивать по чужой указке, Аэд? – громко спросил он, глядя прямо в глаза Орхо, и медленно кивнул на Луция. – И каково стоять рядом с отродьем Луция Эдеры, после того как он прикончил твоего отца?
Он улыбнулся.
А потом все исчезло.
У пламени Аэда не было цвета. Не было у него и звука. Дерево не успело треснуть. Плоть не успела закричать. Запаха тоже не осталось. А Даллах не почувствовал даже жара.
Он ощутил только глухой, разрывающий грудь толчок, а потом легкие стиснуло пустотой. Несколько мгновений ужаса – и он услышал собственный судорожный всхлип, когда воздух все же вернулся.
Луций чуял под собой дрожащее, живое тело Рады, которое он успел заслонить от белого пламени. Он видел внезапно обнажившееся небо и раскинувшийся вокруг них простор. Седую мертвую долину. В воздухе кружились белоснежные хлопья пепла. Пепел был повсюду. Набивался в глотку, жег глаза так, что от него хотелось плакать.
Больше не осталось ничего.
21. Преступная халатность
Обычно Марку Центо хватало нескольких секунд, чтобы понять, что за человек перед ним. Какой у этого человека нрав, чем он живет, как себя поведет в бою, на совете, в постели.
Однако Марк не взялся бы считать, сколько раз чутье его подвело. Корвины, Талия… Эдера. Марк разглядывал мужчину перед собой. Он уже не раз слышал о нем, но лично видел впервые. Невысокий, но весьма статный. Светлая щетина на подбородке – не застарелая и неопрятная, а скорее свойственная людям, у которых случаются дела поважнее, чем ежеутреннее бритье. Лицо широкое, с крупными, мужественными чертами. Если бы Марк не знал имени этого господина, мог бы решить, что с таким можно иметь дело.
Но ему повезло. Имя он знал. Каждая собака в Эдесе знала это имя. И даже им оно было отвратительно. Еще в прошлом году Сикст Сивилла был консулом в Эдесе, а сегодня занимал должность проконсула Йорда и командующего местных гарнизонов. Сивилла смотрел на Марка со сдержанным любопытством и покровительственной улыбкой. И больше всего Марку хотелось стереть эту улыбку с его физиономии.
– Это военный лагерь, – сухо произнес Марк, – почему на тебе тога, проконсул?
Сикст Сивилла легкомысленно пожал плечами.
– Разве это похоже на лагерь, мой друг? – он обвел рукой открытый шатер. – Если не скрашивать тяготы строевой жизни, можно заработать мигрень.
Марк осмотрелся.
– Ты прав, на лагерь это не похоже.
Открытый павильон, обнесенный барьерными и тепловыми печатями, провонял розовым маслом и больше напоминал филиал Лотии, чем военный лагерь. Квелый музыкант в углу лениво перебирал струны арфы. В центре шатра стоял стол – тяжелый, на резных ножках, уставленный яствами так, что за блюдами и кувшинами не проглядывалось дерево. Несколько развалившихся на клиниях гостей в дорогих туниках принимали угощение от услужливых рабынь. Они громко переговаривались, бросая на Марка насмешливые взгляды.
Марк отмахнулся от
