унесла тайну: как божественная сила находит новую оболочку и вбирает силу бога.
Ксантр знал многое. Он слышал рождение звёзд и видел, как умирают миры. Но сейчас… Сейчас он был слеп.
Принцесса Рейнграда была заменой, но выбора не было. Хрупкая. Ранимая. Полная несформулированных надежд и ещё не пережитой боли. Амария выбрала не её. В голове мелькнул образ: напуганное лицо, искусанные губы и голубые глаза, полные непонимания.
Ивэлин должна стать той, кем не является. И он должен был помочь.
Даже если это значит – сломать её. Она должна почувствовать. Не думать, не мечтать, не представлять. Любовь – как вспышку. Боль – как пульс. Ненависть – как дыхание. И тогда внутри неё раскроется то, что спрятала Амария.
Глаза устремились к вершинам гор, обдумывая. Ксантр не был стратегом. Он многое знал, но война и разрушения были чужды для того, кто собирал мудрость и опыт. В том, что Аксель придёт, божество Знаний не сомневался. У него всё было готово ко встрече с любым, кто посмеет посеять зерно хаоса в его обители. Но если сам Война решится показаться, то вопрос времени, сколько выстоит Храм.
И всё же Ксантр надеялся, что к тому времени Ивэлин сможет вобрать в себя силу. Иметь сильного союзника на своей стороне всегда выгоднее. Именно так размышляют стратеги.
В который раз бог пытался разгадать планы Хекат, чтобы понять её мотивы, но сталкивался со стеной. Смерть всегда была в стороне от остальных. Она не имела привычки плести интриги и заговоры, а потому её невозможно было прочесть. Сестра не играла в игры живых. Она приходила, когда её ждали. Или когда – нет. Но она не строила планов. Не торговалась. Не собирала чужие долги.
Зачем ей ребёнок?
Ответ в который раз приводил к Фьори. Девушка, что встала на перепутье игр богов. Знала ли наследница Эстериона, что происходит, или действовала только из собственного желания противостоять?
Вызволить девчонку из Храма Смерти было разумно только для того, чтобы разгадать загадку. Ксантр не любил то, чего не знал, а потому Фьори была необходима.
«Сомнар, есть новости?» – мысленно обратился брат, понимая, что богиня услышит его.
«Бесполезно. Я не вижу её…»
«Есть другие способы?»
«Нужен кто-то, кто вызовет в ней сильные эмоции, чтобы она очнулась», – после недолгого молчания отозвался глухой голос в голове.
«Сестра?»
«Воззовёт к чувству долга и вины. Нужно что-то сильнее, Ксантр…»
И снова ответ привёл к любви и ненависти. Есть только одно существо, что способно вызвать два таких сильных чувства, но вряд ли Аксель согласится сделать это.
Хотя… при правильной подаче и его можно уговорить.
Бог улыбнулся неожиданной мысли. Да, стратегом он не был, но нужные знания всегда дают куда большую силу, чем просто желание отомстить. Даже Войне нужны знания. Он просто ещё не знает, насколько важным станет то, что предложит ему Ксантр.
Улыбка бога стала хищной, точной, как выверенный ход на доске, где фигуры – не кости и плоть, а судьбы и силы. Если правильно сыграть даже Война поддастся логике. Не потому, что Аксель слаб или ведом, а потому что даже разрушение жаждет смысла.
Пока Войной движет месть. Но если немного переключить его внимание на другого врага? На того, у которого сейчас его сердце и его ребёнок?
А Ксантр мог дать ему цель. Или создать иллюзию её существования. Пусть Аксель думает, что Хекат затевает что-то против него. Он – единственный, кто сможет бросить вызов Смерти и добраться до Фьори.
Это не решит всех проблем, но даст время, чтобы найти ответы.
Две королевы
Солнце поднялось высоко в небе, заставляя щуриться от яркого света. Я быстро позавтракала и покинула столовую, сославшись на то, что мне нужно проветриться. Еда провалилась, не оставив вкуса. Единственное, о чём я могла думать, – странный мужчина с сияющими глазами.
Утром я решила отправиться в храм Амарии, чтобы молить богиню избавить меня от этого наваждения. При воспоминании о взгляде Акселя кожу неприятно покалывало. Мне не нравилось всё это. Будто что-то необъяснимое требовало узнать нечто, чего я знать не хотела.
Двое стражников, сопровождающих меня, шагали впереди, ещё двое за спиной. Отец не позволял выходить за пределы дворца без охраны. Народ любил его, но лишняя осторожность никогда не повредит.
Храм располагался недалеко от дворца, на пологом холме, окружённом рощей цветущих деревьев. Их лепестки опадали, устилая землю мягким ковром, будто сама богиня Любви заботилась о том, чтобы каждый шаг к ней был особенным.
Нога коснулась нежно-розовых соцветий, вызывая улыбку. Мама говорила, что моё рождение благословлено самой богиней, оттого Амария всегда вызывала внутри приятный трепет. Я любила бывать в её храме, ощущая невидимую руку, касающуюся самой души.
Здание выглядело иначе, чем остальные святилища: не монументальное, не пугающее, а светлое, почти воздушное. Стены были выложены из белого камня, покрытого тончайшими розовыми и золотыми прожилками, переливающимися в солнечном свете. От мозаик на арках веяло спокойствием: изломанные лики влюблённых, руки, тянущиеся друг к другу, глаза, полные слёз и надежды.
Я замерла, разглядывая фрески. Каждый раз, бывая здесь, я пыталась разгадать то, что изображено, и всякий раз сдавалась, ограничиваясь тем, что пока мне не дано ощутить любовь.
Внутри пахло благовониями и свечами. Пол устилали ковры из бледно-розового бархата, и каждый шаг утопал в тишине. Стражники остались у входа. Они знали, что мой разговор с богиней не для их ушей. Сюда не проносили оружия. Не поднимали голос. Даже дыхание здесь казалось тише.
Я прошла мимо алтарей, мимо статуи богини: стройной фигуры с закрытыми веками и ладонями, прижатыми к сердцу. У её ног лежали венки, приношения, ленты с признаниями. Любовь просили, за любовь благодарили. И за неё же ненавидели.
Я встала перед ней, не зная, с чего начать. Слов не было. Только пульс в висках, только его глаза. Только то, как дрожала моя грудь, будто в ней не моё сердце.
– Помоги, – прошептала я. – Забери это… или дай понять. Но не оставляй вот так. Я не могу спать, не могу есть… все мысли только… о нём…
Если любовь такая, то она жестока. Разве не о счастье пишут в книгах? Не о томных взглядах и трепетных прикосновениях? Я же испытывала только ноющую боль в груди.
Наглец, что явился во сне или… в реальности, украл мой первый поцелуй
