Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 173
В самом начале своей жизни в поместье он женился. Ее звали Шао Бянь, из города под названием Чуньюй, расположенного западнее, на противоположном берегу Великой реки от тех болот, где он так долго обитал.
У нее были необычные рыжие волосы, у Шао Бянь: говорили, что ее предки родом из пустыни за границами империи. Цзыцзи также привез в поместье ее престарелого отца, бывшего учителя, утратившего здоровье на тяжелой работе сторожа на руднике после того, как один из его сыновей подался в разбойники. Этот сын погиб, насколько удалось выяснить.
Младшему брату жены, которого звали Пань, Цзыцзи дал образование, а потом отправил учиться на офицера кавалерии Катая.
Говорили, что его жена очень умна и красота ее необычна. Поэтесса Линь Шань в то время, когда она еще жила в «Восточном склоне», обучила ее каллиграфии и другим навыкам образованного человека.
В свою очередь, жена Цзао Цзыцзи, с его одобрения, обучила всему этому их дочь. Их дочь вышла замуж за человека, сдавшего экзамен на степень цзиньши, что делало честь их семье. Их сыновья стали солдатами, оба, а потом, через много лет, ушли с военной службы, дослужившись до высоких рангов.
Цзао Цзыцзи был похоронен, когда пришло его время, на кладбище, на высоком холме над фермой, откуда открывается вид на речку и на большую реку в ясные дни. Он лежит под кипарисом рядом с братьями Лу Чэнем и Лу Чао, которых похоронили так близко друг к другу, как только допускали правила, так как они были вместе всю жизнь, когда позволяли обстоятельства.
Рядом с ними всеми покоится сын поэта, Лу Ма, имя которого уже стало синонимом преданности и сыновней любви.
На могильном камне поэта написаны его собственные слова:
Высоко на зеленом холме меня схороните.
Под ночным дождем оплакать меня приходите.
Братьями в новую жизнь мы будем снова являться
И узам наших судеб не дадим разорваться.
В тот год, когда умер Цзао Цзыцзи, второй император Южной двенадцатой династии сделал подарок его жене и сыновьям, и они его приняли. Им предложили довольно большое поместье невдалеке, в обмен на «Восточный склон».
Начиная с того времени поместье «Восточный склон» стало местом поклонения и паломничества. Люди приезжали издалека, приносили цветы и оплакивали мертвых. Поместье содержалось за счет Катая, одним императорским двором за другим, в память о братьях Лу, похороненных там, и о любимом сыне поэта, и оно сохранялось долгие годы, пока текли реки.
После смерти обоих братьев, тех двух призраков, молодого мужчины и молодой женщины, больше никто не видел. Ни на крыше главного дома в сумерках, ни на лугу и во фруктовых садах, ни выше фермы среди кипарисов и у грушевого дерева на кладбище. Говорят, что они ушли туда, куда уходят люди, куда мы уходим, когда переходим в мир иной и обретаем покой.
* * *
Дайянь до сих пор иногда становился на скамью и смотрел сквозь решетку высокого, маленького окошка. Он не знал, глупо ли это, и для него это не имело значения. Он наделал достаточно глупостей. Но он ощущал необходимость видеть то, что за окном и внизу, озеро, город. Отсюда он не мог видеть море, но иногда ночью он его слышал.
Только не сегодня. Был канун нового года, Шаньтун у подножья дворцового холма шумно веселился. «Так и надо», – думал он. Жизнь продолжается, год закончился, год начался, мужчины и женщины должны удостовериться, что они пережили этот переход.
Он вспоминал другие новогодние праздники, не только тот, что был год назад в Ханьцзине. Невозможно задержаться лишь в одном времени, в одном воспоминании. Он вспоминал фейерверки дома, и как супрефекты много лет проводили смотр стражников, выстроив их на площади перед управой. Он помнил, что был еще слишком мал и испугался сверкающих разноцветных вспышек в ночном небе. Он стоял, прижавшись к матери, и успокоился только тогда, когда увидел, что отец улыбается, глядя на зеленые, красные, серебряные огоньки в безлунном небе.
Он на удивление хорошо помнил улыбку отца. «Некоторые вещи, – думал Дайянь, – сохраняются, пока мы живы. Реки бесконечно текут на восток, их течение уносит всех, но каким-то образом мы по-прежнему находимся на далеком западе, а некоторые из нас – дома».
Здесь роскошные фейерверки, их узоры заставляют любующегося ими человека снова ощутить себя ребенком. Он увидел на небе красный цветок пиона и рассмеялся, радуясь такому мастерству. Он удивлялся, как человек, стоящий в таком месте, как он, вообще может смеяться. Что это значит, о чем говорит – что его могут сделать счастливым, пусть на короткое время, искусные мастера, играющие со светом по другую сторону от этой решетки?
Треск фейерверков теперь раздавался постоянно и доносился из многих мест. Некоторые ракеты запускали отсюда, с дворцовой территории, другие взлетали у Западного озера, с берега и с лодок на воде. Ночь была шумная и яркая. Люди знали, что сейчас мирное время. Возможно, в следующем году их ждет жизнь, а не смерть? Но какой человек может знать это наверняка?
Если бы у него было еще две ночи осенью, такие же безлунные, как эта, он бы вернул Ханьцзинь. Шум снаружи был громким, но он так долго был разбойником, а потом солдатом, к тому же обладателем очень хорошего слуха, что он услышал шаги в коридоре за спиной. Он уже спрыгнул со скамьи и ждал, когда открылся замок и дверь распахнулась.
Первый министр Катая вошел один.
Ничего не говоря, Хан Сень поставил поднос с жаровней на маленький столик посередине комнаты. Он сам его принес. Фляга с вином стояла на подносе, подогревалась. И еще две темно-красных чашки.
Первый министр поклонился Дайяню, тот ответил ему тем же. Дверь, как заметил Дайянь, осталась приоткрытой. Он подумал об этом.
Снаружи доносились звуки. Треск и щелчок, потом взрыв света.
– Прошу прощения, мой господин, – произнес он. – Боюсь, у меня нет очага.
– Думаю, они считают, что это небезопасно, – сказал первый министр.
– Вероятно, – согласился Дайянь.
– Еда здесь приемлемая?
– Да, спасибо. Лучше, чем часто едят солдаты. И мне присылают чистую одежду и брадобрея, чтобы побрить меня, как видите. И он еще не перерезал мне горло.
– Я вижу.
– Присаживайтесь, прошу вас, господин.
– Благодарю вас, командующий.
Хан Сень сел на табурет. Дайянь придвинул скамью, и они оказались за столом друг напротив друга.
– Я принес вино, – сказал первый министр.
– Спасибо. Оно отравлено?
– Я выпью вместе с вами, – невозмутимо ответил Хан Сень.
Дайянь пожал плечами.
– Почему вы здесь? Почему я здесь?
Комната была плохо освещена. Всего одной лампой. Трудно было разглядеть выражение лица собеседника. Сын Хана Дэцзиня должен владеть искусством скрывать свои мысли. Он должен был научиться этому.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 173
