Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 51
— Не слышу? — угрожающе спросил он.
— Буду, — буркнул я. Презрение жгло глаза, выжимая из них слезы, но я знал, что, если отказаться — будет боль, и презрения не останется, останется только страх… — Только не убивайте, — добавил я и заплакал снова, стараясь вытереть слезы о плечо.
Они рассмеялись — шипяще и презрительно.
— Скажешь все — не убьем, — пообещал мой «собеседник». — Побалуемся с тобой, как с вашей девкой, — и отпустим.
Я продолжал реветь. Тварь брезгливо приказала:
— Хватит. Рассказывай.
— Ч… то? — Я подавился коротким словом, как хлебной коркой. А хлеба-то мне больше не есть никогда… и эти смеются мне в лицо…
— Первое — где ваш лагерь и сколько часовых, где они стоят?
Тот же самый вопрос, на который я готов был ответить тогда. И сейчас готов. Я сейчас скажу… и они пойдут в лагерь, убьют…
Убьют моих друзей. С которыми я пел песни у костров, помогал друг другу, смеялся и горевал. И думал, что так будет всегда-всегда, даже здесь. Но сейчас я скажу — и их убьют. Не как в игре, а по-настоящему.
Как могут убить меня, если я вздумаю молчать! Никто же из них, из моих друзей, не знает, что такое огонь, палка в безжалостной руке, раскаленная сталь! А я — я могу со всем этим познакомиться! И я же все равно заговорю, только это будет противней, дольше и страшнее… я снова представил себе это и открыл рот…
А еще — они убьют Танюшку. Сперва — сделают с ней это. Потом — убьют. Это я тоже себе представил — нетрудно с хорошим воображением.
И эта картина была ужасней всего, что я представлял раньше о самом себе. Почему-то непредставимо ужасней, так, что я понял: если она станет реальностью, я не смогу жить.
Не смо-гу.
Но если я все равно умру — то по крайней мере не стану трусом и предателем.
Да, будет больно. Наверное, непереносимо. Но… ведь это только так говорится — непереносимо. А на самом деле это можно выдержать.
И, наверное, это будет не так страшно, как видеть Таню… после этого. И знать, что это — уже не твоя фантазия, а реальность, в которой виновен ты.
По крайней мере — я попытаюсь.
Я поднял мокрое лицо. Как трудно говорить, обрекая самого себя на смерть… Слова — словно глотаешь кипяток. Но что же я — совсем не человек? А все, что я читал, смотрел, о чем говорил? Мусор все это, и только во мне и есть, что этот жидкий ужас?
Ждете? Ладно.
— Ничего я не буду говорить.
— Вот даже как? — Существо протянуло руку… лапу и взяло меня за лицо. — Даже не «не знаю», а «не буду»?
— Не буду, — повторил я. Почему-то из головы вымело все чувства, даже страх — осталась только звонкая переливчатая пустота.
— И не надо, — покладисто сказало оно. — Говорить ты и правда не будешь, а будешь ты кричать. День, два — где-то так. Сперва кричать, потом горло сорвешь и станешь сипеть, а когда не можешь кричать — боль еще сильнее… Видишь? — Он отошел чуть в сторону. — Это — для тебя.
И я увидел кол. Его принесли четверо, еще один нес деревянную колотушку. Кол был свежий, острый, не очень толстый, но длинный.
Все. Глаз от него я отвести уже не мог, а язык примерз к небу. По всему телу, покрывшемуся гусиной кожей, выступил ледяной пот.
— Может, скажешь? — раздался откуда-то. — И иди. А то ведь знаешь — это такая боль, что у многих от крика рот рвется…
— Сволочи, — сказал я. — Зверье, садисты… Ничего, и до вас доберутся. Жаль, я сам вас мало успел убить… гады…
Я снова заплакал. От острой горечи при мысли, что Танюшка не узнает, что она для меня, и увидит только то, что от меня останется. И тоже будет плакать…
Но — будет жить.
Только надо молчать. И я, готовясь к страшной и долгой боли, зажмурил глаза.
Потом я закричу, конечно. Но это будет просто крик, а не трусливый визг предателя… Может быть, Сусанин тоже кричал, когда его убивали поляки. Вот только обратной дороги он им не показал.
И я не покажу…
…Когда я открыл глаза — обе твари уже падали к моим ногам. В полном обалдении я — уже начисто ничего не понимая! — наблюдал торчащие у них в затылках — у того и другого — рукояти цельнокованых металлических ножей. На мои ноги и землю лилась кровь.
Потом откуда-то слева выплыл Саня — и я услышал, как валлонка в его руке с коротким стуком перерубила веревку над моими ладонями.
Я рухнул в объятия подскочившего Вадима, не понимая, умер я все-таки… или каким-то чудом жив?..
* * *
— Смотри, что у него с руками. Синие…
— Давай я разотру… Эй, девчонок там придержите, тут такое!..
— Ты ему руки сначала опусти. А то смотреть жутко…
А руки-то у меня, оказывается, есть… И болят! Ооой, как болят! Вот оно, начали пытать… свои-то, свои за что пытают, я же их не выдал, ничего не сказал! Плечи выкручивала, растягивала, сжимала, жгла и морозила беспощадная боль, и так же начинали под чьими-то пальцами болеть и запястья.
— Б-б-больно-о… — прохрипел я, не открывая глаз, потому что еще не понял, в сознании я или без. И вообще — живой или нет? Да это и не казалось важным — боль нарастала. — Ну за что?! Перестаньте, хватит… больно, не трогайте!..
— Живой, живой! Серега, Серый! Он живой!..
— Три, три, он же без рук останется…
— Дай я сменю…
— Дайте ему попить, у него губы белые…
Вода. Настоящая вода! Тоже пытка — сейчас капнут несколько капель, и… нет, поят, поят!
Я открыл глаза. Улыбающиеся физиономии окружали меня стеной — точнее, куполом, сверкающим зубами и родным. Вадим держал мою голову на коленях и массировал плечи. Арнис растирал запястья.
— Ожил!!! — заорал из-за его плеча Олег Крыгин и замахал рукой: — Живой!!!
— Ты еще рявкни: «Все сюда!», чтобы девчонки прибежали, — хрипло сказал я и облизнул губы: — Дайте еще попить, раз уж живой. И оружие с одеждой найдите, если можно.
— Уже нашли, нашли! — заорал Бэн, с широченной улыбкой сваливая возле меня мое барахло.
— А этих гадесов, — Саня, держа в руке окровавленную валлонку, хлопнул меня другой по плечу, — мы всех прикончили. Они даже из своих халабуд повыскакивать толком не успели.
— Как ты… сказал? — переспросил я.
Санек насторожился:
Ознакомительная версия. Доступно 8 страниц из 51
