выживание, хоть каким-то подарком за пережитые ужасы. Но Хань Цзишэ не удалось вздохнуть с облегчением, потому что восьмое число первого лунного месяца никак не сопоставлялось с привычным ему времяисчислением.
– Подожди… хочешь сказать, что сейчас февраль? То есть Личунь[110]? Но как?.. Мы же попали сюда в конце лета, а прошло уж точно не больше пары месяцев…
– Ход времени в разных мирах сильно искажён, Хань Цзишэ, – спокойно объяснила Шу Дуньжу. – Здесь, в Диюе, время идёт быстрее в сравнении с другими мирами, поэтому происходит искажение в синхронном течении. Когда вы попали сюда, здесь наступал период малых холодов Сяохань[111]. В вашем мире вряд ли прошло больше нескольких дней или недель.
Для Шу Дуньжу эти вещи казались незначительными, а вот у Хань Цзишэ от одного только понимания, что со дня их экспедиции могло пройти так мало времени, просыпалась надежда и в то же время ужас. Иррациональная часть надеялась, что они с Хань И смогут вернуться обратно, выбраться с гор и удивить всех своим внезапным появлением. Но куда сильнее из равновесия выводила мысль, что на протяжении всех тех недель, которые они бродили по Диюю, родственники пытались пережить их потерю.
«У мамы так вообще никого не осталось, – с мучительной болью на сердце подумал Хань Цзишэ, сидя в тёмной комнатушке рядом с дремлющим Го Бао. – Сначала смерть отца, теперь моя. В каком-то смысле хорошо, что Хань И тоже ушла из жизни, иначе наша семья её точно свела бы в могилу упрёками и обвинениями. Меня бабуля с дедушкой хоть любили… а к ней относились, как к прокажённой».
Они пробыли в заброшенном – хотя не таком уж и заброшенном – храме почти неделю, но Го Бао не становилось лучше. Помощник лекаря Ли не мог исцелить ожоги, и те начали гноиться. Го Бао постоянно лихорадило, и ни одно лекарство не помогало сбить жар. В современном мире его бы быстро поставили на ноги, но не здесь и не в таких ужасных условиях. Единственное, что могло оказать на Го Бао чудодейственный эффект, – это пятое судилище, ведь на землях испытаний ни одна душа не могла погибнуть. Вспомнить хотя бы Хань И: ей сломали хребет, а она восстановилась как ни в чём не бывало.
Каждый раз, когда он смотрел на Го Бао, перед глазами вставал пожар и рынок работорговцев, обратившийся в пепелище. Хань Цзишэ не мог задержать на Го Бао взгляд дольше, чем на несколько секунд, а запах гноя, пота и сукровицы не позволял забыть о кошмаре, который, похоже, не спешил заканчиваться. Единственное, что себе мог позволить Хань Цзишэ, – это проветрить голову рядом с храмом, поскольку страх не позволял ему уйти куда-то одному.
Это беспокоило не меньше. Юнь Сяо продолжал поиски Хань И, Шу Дуньжу тоже где-то пропадала, а Хань Цзишэ ничего не оставалось, кроме как сидеть в заброшенном храме и помогать старику Ли. От него не было никакой пользы. Помощник лекаря даже посмеивался над его нерешительностью, однако Хань Цзишэ пропускал его подтрунивания мимо ушей.
А вот чего он действительно боялся, так это Хэй Учана. Хань Цзишэ отчаянно перебирал в голове все воспоминания о духах-чиновниках Учанах, сопровождающих души на пути в Диюй и зачастую чинящих неприятности: один любил играть с людьми, другой – охотиться на них. И ему не повезло встретиться с последним.
Как бы его ни утешала Шу Дуньжу, он не верил, что Хэй Учан выбрал его в качестве симпатичной мышки для игр в лабиринте из огня и костей. Если бы это был Бай Учан, Хань Цзишэ ещё бы согласился с такой вероятностью, но не сейчас.
«Но что тогда было нужно этому монстру? Почему именно я? Если он привёл меня к Тянь Цзе, то наверняка видел, как я общался с ним на рынке. Значит, он видел меня до этого. Может, ему чем-то не угодил Тянь Цзе?.. Тогда почему он не носился за Го Бао, а прицепился ко мне?»
От множившихся вопросов не становилось легче. Хань Цзишэ пытался бежать от тяжёлых дум, ухаживая за Го Бао, которому не становилось лучше. Он всегда недолюбливал этого ворчуна, но глядя на него сейчас, наблюдая, как он мучится и отчаянно борется за жизнь – даже после смерти, – Хань Цзишэ погружался в тоску.
– Не помирай, слышишь. Иначе все твои деньги достанутся твоей бывшей.
Собственные шутки не казались смешными, скорее, удручающими и неуместными. И как бы Хань Цзишэ ни пытался верить в лучшее, его преследовало дурное предчувствие, которое разбудило его во мраке холодного утра.
В храме царила тишина, и, только прислушиваясь, он улавливал шорохи чужих шагов, – похоже, люди собирались на молитвы в знаменательный день как можно раньше. Тело уже привыкло к ночам на жёсткой циновке, поэтому ломота не стала для Хань Цзишэ сюрпризом. Однако, приподнявшись на локте и прислушавшись, он поразился царившему спокойствию. Что же его могло потревожить? Могильная тишина?
Да. Его потревожила тишина. Потому что все минувшие ночи он привык к тихим стонам и сдавленному хрипу Го Бао, а теперь тот не издавал ни звука. Сердце упало от безрадостной мысли, но Хань Цзишэ быстро взял себя в руки, не давая страху завладеть головой. Он спокойно поднялся, с будничной неспешностью зажёг лампу и, когда тёплый свет оранжевого огонька разогнал мрак по углам, присел на край кана.
Таким умиротворённым и расслабленным Го Бао не выглядел никогда. Если бы не бледная, почти прозрачная кожа, синяки под глазами и нездоровая синева губ, можно было подумать, что он просто отдыхает.
Хань Цзишэ смотрел на него, словно на фотографию, которую нужно тщательно изучить, прежде чем сделать вывод. Всё, на что его хватило, – это приложить пальцы к шее Го Бао и нащупать артерию, по которой сердце качало кровь. Не было ни пульса, ни слабого дыхания, даже привычного нездорового тепла.
Хань Цзишэ убрал руку. Пальцы случайно задели одеяло, а затем нерешительно ухватились за ткань. Поднявшись с кана и с дёрганой педантичностью поправив рваное одеяло, словно опасаясь, что Го Бао мог замёрзнуть ещё сильнее, Хань Цзишэ выпрямился и, нервно выдохнув, вышел из комнаты.
Он поспешно выскочил из храма, будто хотел выбросить осиное гнездо, пока из него не вылетели разъярённые насекомые. Стараясь издавать как можно меньше шума, он сбежал по лестнице и, остановившись на дороге, глубоко вдохнул прохладный воздух. Небо едва посветлело на горизонте, что позволяло лишь не сбиться с тропы в роще. Но как бы Хань Цзишэ
