меня есть схема.
Только тогда Лэйд заметил в сжатых пальцах Уилла клочок бумаги. Судя по всему, ту самую схему, которую он украдкой изучал в те минуты, когда он сам увлечённо полоскал на ветру язык.
Схема! Скажите, пожалуйста!
Грязный бумажный лист, покрытый, насколько успел заметить Лэйд, весьма неряшливыми отметками. Не план местности и не схема, а грубое примитивное подобие. Точно карта сокровищ в том виде, в котором её обыкновенно рисуют дети. Что за сокровища намеревался найти по ней Уилл? Пиратский клад? Священный Грааль?
— Используйте вашу схему на папильотки, — отрывисто бросил он, — Не знаю, куда она заведёт, но совершенно точно знаю, что не намерен участвовать в какой бы то ни было авантюре. Здесь, в Скрэпси, авантюры обычно заканчиваются не только ущербом для репутации…
Уилл ответил ему улыбкой, несуразно воодушевлённой и искренней, как для окружавшего их мрачного каменного леса.
— Это не авантюра, мистер Лайвстоун. Я бы назвал это небольшим приключением. Вылазкой. Вот если бы мне удалось понять, где располагается заведение «Горячий Одвин»… Боюсь, некоторые обозначения весьма расплывчаты.
— Прямо перед вашим носом, — буркнул Лэйд, — Это не заведение, это фонарный столб в десяти футах от вас. А «Горячим Одвином» его прозвали за то, что на его верхушке здешние рыбоеды повесили за ногу одного не в меру болтливого парня по имени Одвин, который имел неосторожность выболтать полиции имена нескольких рыбаков. Говорят, когда его подожгли, он горел по меньшей мере два часа, отчего столб и приобрёл такую известность, которая, впрочем, ограничена пределами Скрэпси. Если вас интересуют местные топонимы, могу поведать ещё пару интересных фактов…
Уилл просиял, одарив закопчённый фонарный столб мимолётным взглядом.
— Тогда всё ещё проще, чем я полагал, — бодро заявил он, быстро пряча «схему» в карман, — Идёмте, мистер Лайвстоун. Здесь недалеко.
Спорить с Уиллом было непросто — он не собирался спорить, он устремился вниз по улице, не дожидаясь Лэйда и вынуждая того следовать за ним.
Дурацкая затея. Что бы ни искал здесь Уилл, это отдавало авантюрой, причём того сорта, с которыми Лэйд не любил связываться. Непредсказуемая авантюра, созданная совокупностью неизвестных факторов. Только самонадеянные писаки и поэты-вертопрахи считают, что непредсказуемость — залог успеха, у лавочников на этот счёт всегда было собственное мнение…
Несмотря на уверенность беспечно шагающего Уилла Лэйд ощущал, что тревожное чувство не рассасывается, напротив, съёживается где-то в желудке тяжёлой стальной горошиной. Беспокойство — вот название этому чувству. Он, Лэйд Лайвстоун, чертовски беспокоится, сам не зная, почему. Быть может, потому, что за долгие годы привык к тому, что все события в жизни происходят по его плану, подчиняясь загодя выстроенным планам и схемам. А может, мысленно усмехнулся он, прибавляя шагу, потому, что Бангорский Тигр привык был одиночкой и роль ведомого отчаянно его тяготила…
* * *
Путь, которым вёл его Уилл, был Лэйду незнаком. В тех редких случаях, когда ему приходилось пересекать границу Скрэпси, он сам предпочитал более безопасные и простые маршруты, но в данной ситуации спорить не приходилось — его спутник устремился вперёд с упорством ведущего локомотива «Лондонской и Северо-Западной железной дороги», вынуждая безоглядно следовать за собой.
Повинуясь Уиллу, они бодрым аллюром миновали две короткие улицы, едва не утопая в текущих по обочинам помойных ручьях, проскочили странным переулком, узким и извилистым настолько, что походил на участок кишечника, пересекли по меньшей мере два заросших колючим кустарником пустыря, протиснулись в щель между осевшими домами, снова где-то свернули, пролезли, протиснулись…
Несмотря на то, что это странное путешествие было в высшей степени непредсказуемо, а маршрут его хаотичен и беспорядочен, Лэйд время от времени узнавал окрестности. Не по названиям улиц — редкие улицы в Скрэпси имели названия, а тем паче почтовые адреса — но по тем топонимам, которые встречались лишь в местной молве и, изредка, в полицейских рапортах, составленных на истинном языке Скрэпси, этом грубом, неблагозвучном и царапающем наречии отбросов Нового Бангора. Некоторые слова выскакивали из памяти сами собой, точно паяцы из коробочки, вытаскивая в придачу ворох воспоминаний, тошнотворно пахнущих и скольких, как жабьи потроха. Другие приходилось выуживать, медленно и мучительно, как рыболовный крючок из пальца.
Лэйд мимоходом кивал этим призракам из прошлого, как старым знакомым.
Кохао-хаус. Огромное заросшее подворье, напоминающее гнездо бумажных ос — ещё крепкий каменный дом в серёдке, к которому со всех сторон лепятся уродливые, напоминающие опухоли, бесформенные пристройки из дерева и жести. Лэйд никогда не бывал внутри — обилие колючей проволоки на изгородях достаточно красноречиво говорило о том, что в этом доме любят уединение — однако был наслышан о его обитателях. Это были полли, однако не обычные полли с их крупными и даже гипертрофированными маорийскими чертами, с дородными пузатыми мужчинами и пышными смешливыми женщинами, а тробрианцами[182], которые считались изгоями даже среди собратьев-дикарей. Лопочущие на своём варварском киливилийском наречии, субтильные, тощие, обряженные не в шкуры предков, а в обычные для Скрэпси лохмотья, они давно позабыли привычный им дикарский уклад, захватив под свои нужды старую развалюху в Скрэпси, однако сохранили зачатки своих племенных магических традиций.
Своих новорождённых детей тробрианцы относили на берег моря и оставляли там на ночь, чтобы мудрейший Танивхе явил им своё расположение или же отверг. Дети, которые обнаруживались наутро живыми, считались полноправными членами племени, которых Отец Холодных благословил на долгую и счастливую жизнь. Тех младенцев, на которых благословения не хватало, обычно утаскивали в море и съедали заживо прибрежные крабы.
Насколько было известно Лэйду, никто из жителей Скрэпси не спорил с этими обычаями, даже другие полли — привычка тробрианцев при малейшем оскорблении их религиозных чувств хвататься за зазубренные костяные гарпуны прадедов была хорошо известна в окрестностях.
Небольшой домик, устроившийся наособицу от прочих в окружении колючих зарослей. Белоснежный, выделяющийся своей непривычный мастью из сонма своих облезших полуразвалившихся собратьев, этот домик отчего-то не выглядел ни уютным, ни гостеприимным, напротив, отчего-то рождал в душе предостерегающий гул. Его изящество, подчёркнутое узкими колоннами, было какого-то болезненного свойства, как у человека с неправильно сросшимися костями, а белый цвет казался не безмятежным, как это ему свойственно, а болезненным, точно у больного чахоткой.
Его имя тоже было известно Лэйду — Приют Благословенных Августинцев. Несмотря на это благопристойное, на клерикальный лад, название, данная община не имела отношения к Ордену Августина[183]. Зато, по слухам, имела самое прямое отношение к мисс Августе Ли, приходившейся родной сестрой самому лорду Байрону. Как твердили эти слухи, безостановочно и беспрепятственно циркулирующие по Скрэпси точно жёлчь по сосудам, мисс Августа Ли была столь благосклонна к своему брату, на челе которого сияла корона монарха британской поэзии, что вступила с ним в порочную
