и она так и останется в неведении, но я все равно боюсь. Всякий раз, как мы – если честно, всегда инициатором выступала я – заговаривали об этом, с моих губ срывался один и тот же вопрос. Что будет, если она узнает? Зевс неизменно отвечал, что защитит меня, а после снова и снова повторял, что Гера не узнает.
«Ты ведь не собираешься ей рассказывать? – обычно спрашивал он, бездумно гладя мою спину. Не дожидаясь ответа, он продолжал, и его могучая грудь вибрировала от баса: – Я тоже не собираюсь. Значит, она не узнает».
Находясь рядом с Зевсом, я верила в это. Но наедине с собой тревожные мысли и кровавые картины возможной расправы одолевали меня, часто мешая заснуть.
– Пошли его куда подальше, пока не поздно, – твердо заканчивает Терпсихора. Ее ноздри дрожат, как у волчицы, учуявшей дичь, а в темном взгляде миндалевидных глаз трепещут языки пламени.
– Это ведь Зевс, – говорю я, понимая, что разговоры о любви к нему не произведут на Терпсихору ни малейшего эффекта. – Не какой‐то смертный или даже второсортный божок.
– Знаю, – тяжело вздыхает Терпсихора, сейчас больше похожая на вечно печально‐торжественную Мельпомену, чем на саму себя. – Но то, что происходит, то, что он делает с тобой, с Герой, с остальными своими любовницами… Это неправильно, Клио. Какой смысл в отношениях, если они не делают тебя счастливой?
– Но я счастлива, – говорю с горячностью, которой не ожидала сама от себя. Обхватываю пальцами кулон, чтобы скрыть их дрожь. – Рядом с ним мне так хорошо, как не бывает ни с кем больше. Не хмурься, Терра. Вместе с тобой и Талией мне тоже хорошо, но не так, как с ним. С Зевсом… Я его люблю.
– Ты думаешь, что любишь его. Если бы ты его любила, то не плакала бы так часто из-за него. А он бы не связывался с тобой только тогда, когда ему хочется с кем‐то переспать. – Терпсихора замечает, как я сжимаю кулон, и ее губы презрительно кривятся. – Ты таскаешь на себе эту безделушку, которую он подарил, уже несколько веков, не снимая. Вне зависимости от того, что на тебе надето и подходит ли этот кулон к наряду или нет. Так цепляешься за этот подарок, аж смотреть тошно.
Я вспыхиваю и привстаю на локтях, готовая начать спор, но Терпсихора не дает мне ничего сказать. Она поднимается и смотрит на меня сверху вниз.
– Спаси себя сама. Прошу, Клио. Ты не должна быть его игрушкой. Мы все знаем, что случается с его куклами. Обрежь эти нити марионетки, пока не поздно.
– Мне не от чего спасать себя. Мы…
– Мы что, Клио? – резко разворачивается Терпсихора, и на миг я пугаюсь ее выражения лица. – Любим друг друга? Разве ты не понимаешь, что он тебя не любит?!
– Откуда тебе знать, что такое любовь? – ярость захлестывает меня, и я сжимаю в кулаках одеяло. – У тебя никогда не было долгосрочных отношений, Терра. Интрижки – это все, на что ты способна. В нормальных отношениях проблемы бывают, и мы с Зевсом…
– В ваших отношениях нет проблем, Клио.
Терпсихора хмыкает и трясет головой – ее волосы взлетают. Сестра идет к двери, оставляя меня одну в будто промерзшем до основания доме. Я уже думаю, что она ничего не скажет, но на пороге Терпсихора оборачивается и окидывает меня сочувственным взглядом, который бьет не хуже кулака.
– Ваши отношения и есть проблема.
Глава 8
Я сижу, подогнув под себя одну ногу и качая в воздухе другой. Из колонок – одного из немногих изобретений смертных, от которого Каллиопа в восторге, – льются песни Тейлор Свифт. Вслушиваюсь в красивый голос и отстукиваю пальцами ритм. Я веду отдельную главу летописи, посвященную искусству, и Тейлор занимает там заслуженное место. Хочется рассказать об этом Каллиопе, но я сдерживаюсь. Она никогда не проявляла интереса к моей работе. Сомневаюсь, что что‐то поменялось.
Нос щекочут цветочные ароматы, а с журчанием голосов моих сестер переплетаются пение птиц и шум листвы. Ветки покачиваются от приятного ветерка, он играет с моими волосами – я улыбаюсь. Смотрю на Терпсихору, которая смеется над какой‐то шуткой Эрато. Мне хочется к ним присоединиться, взять музу танцев за руку и объятием уничтожить все недомолвки между нами. Мы почти не ссоримся, но каждый конфликт с сестрой ранит не хуже стрелы Артемиды. А богиня всегда бьет в цель.
Вспоминаю злые слова Терпсихоры, и все желание помириться тут же пропадает. Я отворачиваюсь, стискивая в пальцах хрустальный бокал, в котором, будто кровь, плещется вино. Оно играет бликами в солнечном свете, отбрасывая бордовые отблески на белоснежную скатерть Каллиопы. С мелочным злорадством думаю, как было бы хорошо оставить на ней пятно. Знаю, что я никогда этого не сделаю, но помечтать‐то никто не мешает.
Над верандой, где мы расположились, снова разносится хохот Терпсихоры. Зубы скрипят, и я так зыркаю на греющуюся на перилах кошку Каллиопы, что та, зашипев, бежит в дом. Я не обращаю на это внимания. Вместе с обидой на сестру грудь стискивают сожаления. У меня такое ощущение, будто я съела белладонну и она медленно отравляет весь мой организм.
Робкие мысли, как первые снежинки, начинают кружить в голове. Что, если Терпсихора права? Что, если в наших отношениях и правда нет любви?
Что, если мне все‐таки стоит уйти от Зевса?
Одна эта мысль выглядит неправильной и грязной. Крамольной. Я будто только что предала Зевса, просто подумав о том, что должна его бросить. Меня передергивает, и я судорожно глотаю вино Диониса. Оно крепче, чем у смертных, но я не успеваю распробовать вкус. Горячая волна прокатывается по горлу вниз в желудок, а после растекается по животу и груди. Морщась, кручу в пальцах кулон.
Наши отношения с Зевсом не идеальны, это так. Я не должна была влюбляться в него, а он не должен был меня соблазнять. Но мы сделали то, что сделали. Его взгляд, которым он окинул мои лицо и фигуру в гостиной у Афины, где я коротала дни, сгорая от безответной любви к давно почившему, но так и не ответившему мне взаимностью Пиерону, приручил меня. Заклеймил. С того дня я беззаветно принадлежала Зевсу.
Мы начали видеться не сразу. Первые лет двести мы оба довольствовались быстрыми взглядами, якобы случайными касаниями и невинным флиртом. Но потом Зевсу стало этого мало. Или мне. Я так и не поняла, кто сделал первый шаг. Просто в один момент на какой‐то
