центров региона.
Послышались аплодисменты. Я дождался, пока они закончатся, и произнес:
— А теперь прошу пройти на территорию порта. Северск решил организовать небольшое угощение, благо с погодой нам сегодня повезло. Мы хотим, чтобы вы разделили это событие. Потому что проделанная работа — это успех для всего княжества.
Я спустился с трибуны, взял из рук улыбающегося Климова ножницы и перерезал ленту. Послышались щелчки фотоаппаратов, а площадь перед воротами снова разразилась аплодисментами. Створки за спиной открылись, пропуская горожан внутрь, где были установлены столы с закусками. Над водой кружили птицы, которых не подпускали к угощениям мастера-природники. Это были необходимые меры безопасности. Не хватало, чтобы во время праздника голодная чайка вырвала бы кому-нибудь клок волос. Или натворила дел похуже. Довольно вздохнул: официальная часть была окончена. Оставалась только конференция. И репортеры уже спешили ко мне:
— Мастер-князь, скажите, сколько судов смогут принимать порты одновременно? — выкрикнул один из них, поравнявшись со мной.
— А какие товары намерены вывозить в первую очередь? — торопливо спросил из толпы второй.
Конференция продлилась час. Вопросы сыпались один за другим. Я отвечал терпеливо, подробно, стараясь дать максимально полную информацию. Наконец, под давлением жандармов, репортеры отступили. И я с облегчением вздохнул, утирая выступившую на лбу испарину.
— Отличная речь, братец, — послышался за спиной голос Марины. — Прямо за душу берет.
Я обернулся. Сестра стояла в паре шагов от меня, на ее лице играла довольная улыбка.
— Ты справился, — продолжила она, подходя ко мне.
Я благодарно улыбнулся:
— Спасибо. Хотя, признаться, волновался изрядно.
— Этого не было заметно, — заверила Марина. — Выглядел уверенным и спокойным. Настоящим князем.
К нам подошёл Морозов, на лице воеводы читалось явное одобрение:
— Люди довольны, мастер-князь, — произнес он.
— Это главное, — едва слышно произнес я.
— Ты рад? — тихо спросила Марина.
Я на мгновение задумался. А затем честно ответил:
— Да. Это действительно важный шаг. Но это только начало большого пути. Впереди еще много проектов, которые я хочу реализовать, чтобы улучшить жизнь людей.
Толпа постепенно рассредоточивалась на территории порта. У столов с угощениями уже выстроилась очередь. Люди брали пироги, наливали медовуху, оживлённо переговаривались. Атмосфера была праздничной, легкой. И среди гостей я вдруг заметил знакомую фигуру.
Глава фонда Завета стоял в стороне от царившей у столов суеты, и, сложив руки за спиной, с любопытством, наблюдал за происходящим. Заметив мой взгляд, он слегка улыбнулся и кивнул, словно в знак приветствия.
— Подожди, — пробормотал я, обращаясь к сестре. — Мне нужно кое-что обсудить. Это очень важно.
Марина кивнула:
— Понимаю. Пока посмотрю, как тут все сделали.
Она направилась к воротам, я же шагнул в сторону Молчанова…
Глава 7
Праздник
— Добрый день, Николай Арсентьевич, — начал директор фонда, едва мы поравнялись, и голос его прозвучал с лёгкой тенью удовлетворения, которую редко удаётся скрыть даже самым сдержанным людям. — Примите мои поздравления с открытием порта.
Я принял протянутую ладонь. Рукопожатие у него было холодным, но крепким, уверенным, без лишней демонстрации силы.
— Благодарю, мастер Молчанов, — ответил я, задержав на нём взгляд чуть дольше обычного. — Признаться, не ожидал увидеть вас здесь.
Гость слегка приподнял бровь, и в этом движении было больше искреннего удивления, чем попытки сыграть его.
— Почему? — уточнил он спокойно.
Я пожал плечами.
— Думал, вы ведёте затворнический образ жизни.
Молчанов улыбнулся. Не широко, но достаточно, чтобы показать кончики клыков.
— Не мог же я пропустить такое знаковое событие, — произнёс он, обводя взглядом пространство порта.
Я кивнул, но удержаться от следующего замечания не смог.
— Мне казалось, что вы не переносите солнечного света, — предположил я, чуть склонив голову.
Он бросил на меня ироничный взгляд. Будто оценивал, насколько серьёзно я говорю. Затем покачал головой и всё же ответил:
— Мне казалось, что я уже говорил, что от солнца становлюсь немного… человечнее.
Он сделал паузу и добавил почти невозмутимо:
— Не в плане характера, конечно.
— Ну конечно, — кивнул я, не скрывая лёгкой усмешки.
Молчанов слегка скривился, будто сам факт пребывания под открытым небом доставлял ему определённое неудобство.
— Солнце мне неприятно, — признал он. — Оно слишком слепит… печёт.
Он прищурился, бросив короткий взгляд вверх, и тут же отвёл глаза.
— Не представляю, как мои собратья живут в южных городах, — продолжил он задумчиво. — Там светило куда более агрессивное.
Я чуть повёл плечом.
— Может, они там не живут, — предположил я.
Директор фонда снова внимательно посмотрел на меня. И почти сразу покачал головой.
— Они там обитают, — произнёс он уверенно, словно речь шла о факте не подлежащем сомнению.
Он даже кивнул, усиливая сказанное.
— Уж поверьте. Я это точно знаю. Но сам я доволен, что обосновался здесь, — добавил он, смягчив тон. — Тут и воздух чище…
Он на секунду замолчал. И продолжил уже осторожнее:
— … и пища…
Слово повисло в воздухе. Молчанов чуть отвёл взгляд, будто сам понял, что сказал больше, чем собирался, и на этот раз не стал развивать мысль дальше.
И я не стал продолжать. Потому что иногда недосказанность говорит куда больше, чем самые подробные объяснения.
Мы на мгновение замолчали.
Тишина между нами вышла не неловкой, а скорее внимательной, как это бывает, когда оба собеседника заняты своими мыслями и не спешат нарушать их словами. Молчанов чуть подался вперёд и задумчиво рассматривал людей, собравшихся у стола с закусками. Там было шумно, оживлённо, кто-то смеялся, кто-то спорил, и вся эта человеческая суета выглядела особенно яркой на фоне его спокойствия.
Я проследил за его взглядом. И неожиданно поймал себя на мысли, что для него, представителя старшего народа, вся эта толпа могла выглядеть совсем иначе. Не как гости, не как жители города, а как нечто более приземлённое.
Закуска.
Мысль оказалась неприятной. Я невольно поморщился.
— Нет, — тихо сказал Молчанов, даже не поворачивая головы.
Я перевёл на него взгляд.
Он смотрел всё туда же, на людей, но теперь в его голосе звучала спокойная уверенность, будто он отвечал не столько мне, сколько моим мыслям.
— Мне нравятся человеки, — продолжил он.
Слово прозвучало мягко, почти доброжелательно.
— Есть в вас что-то… умилительное.
Он чуть склонил голову, словно пытаясь точнее подобрать определение, но, судя по всему, остался доволен именно этим.
Я едва заметно усмехнулся. Слово показалось мне странным.
Оно больше подходило бы к описанию детей, домашних питомцев или, в крайнем случае, чего-то беззащитного и трогательного. Но никак не к взрослым людям, которые сейчас спорили у стола, смеялись, ругались и жили своей привычной жизнью.
Я на секунду задумался, не стоит ли уточнить, что именно он вкладывает в это определение. Но передумал. Не
