уже не смогу.
Васька позвонил спросить, как я себя чувствую. Он явно очень переживал и три раза предложил пожить в Москве или хотя бы на время переехать к деду в деревню.
– Не думаю, что кто-то тебя сейчас будет трогать, но всё же. Я здесь в Москве надолго застрял. Работой загрузили по самое… В наказание за инициативу, так сказать. Может, с малым на выходные вырвусь.
– Как думаешь, это дело попытаются замять? Неужели никто из клиентов Дьяченко не сядет?
– Да у вас частенько кто-то из сотрудников администрации то на взятках, то на аморальщине горит. Ну, откроет прокуратура дело, только вряд ли кто-то из этих получит реальный срок.
– Они послали человека, чтобы Анжелу убить. Надо его раскручивать. В принципе, он же мог избавиться от Ани и Саши. Может, выведет на заказчика?
– Урод этот утверждает, будто просто хотел залезть в дом. Думал, там никто не живёт, а ему типа отсидеться надо было. А тут на него напали из темноты, и мужик просто оборонялся. Попробуй притяни его к убийствам.
– Что, надо было дождаться, пока он её убьёт?
– Нет, конечно. Не передёргивай. С ним работают, но сам понимаешь…
– Всё решают деньги. И сделать ни фига нельзя!
– Ты уже и так много сделал. Главное – больше ни во что не лезь.
А я и не лез. Нет, не потому, что боялся, хотя должен был бы. На меня накатила страшная апатия, не хотелось ничего. Любая мысль о продолжении расследования казалась бессмысленной. Любочка права, все правы.
Кто я, чтобы нарушать извечный порядок вещей? Богатые смеются, бедные плачут. Невинные страдают, сильные торжествуют. Может, это естественный отбор? Может, бороться с беззаконием бессмысленно? Я не милиция, не прокуратура. Своими опрометчивыми поступками только подставляю близких. Пока Лена здесь, есть шанс попробовать начать всё сначала, собраться с духом и поговорить с ней наконец по-взрослому. А я сую голову в петлю и гоняюсь за призраками прошлого. Такое настроение бывает, наверное, у врача, если он не в силах помочь больному, потому что никак не может определить, чем тот болен.
Бойков искал свидетелей и машину, подвозившую Аню до стройки, Димка уже неделю сидел в Рыбинске, бегал по пресс-конференциям Полесова, а я копался в себе. В то же время меня не оставляла мысль попробовать наконец разобраться в том, как погибли мои родители. Почему-то казалось, что сейчас самое время.
Пусть вам будет хорошо
Чем старше я становился, тем чаще вспоминал, как в детстве тосковал по родителям. На столе стояла их фотография, и я часто представлял, что они не погибли, а были секретными агентами. И вот дверь откроется, они войдут, а я брошусь к маме, обниму её, потом папа подхватит меня на руки и строго так, но с улыбкой скажет:
– Ванька, как ты тут без нас? Не баловался, деда слушал?
Я бы ответил:
– Ну где же вы были, родители? Я так долго вас ждал…
Картина эта иногда была такой реалистичной, что я падал лицом в кровать, бил подушку и плакал горькими слезами. Но шли годы, родители всё не возвращались. Годам к десяти я уже твёрдо усвоил, что они не разведчики. Они просто погибли в автомобильной катастрофе. Это не сон и не иллюзия.
«Где бы вы ни были, пусть там вам будет хорошо», – думал я, в очередной раз держа в руках уже изрядно потрёпанный снимок. Мне всегда казалось, что мать смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, а отец подмигивает.
Я часто думал о том, что так и не приблизился к разгадке тайны их смерти. Все попытки казались безуспешными; даже из разговоров с братьями и дедом я не узнал практически ничего нового. Да и сами беседы старался вести аккуратно, чтобы не травмировать и не напомнить о чём-то грустном.
Меня очень сильно волновало возникновение моих, так скажем, способностей. Если это всё-таки отголоски какого-то безумия, может, я не один такой в семье? Васька и Димка – талантливые, умные, эрудированные. Но никаких особенностей я у них не замечал. Думаю, за столько лет они бы хоть как-то проявили себя. А тут вдруг я один начал слышать мёртвых. Но я об этом никому не говорил, чтобы не выглядеть полным психом. Предположим, у мамы были какие-то способности, но как это передалось мне? А вдруг это папа был с чудинкой? Нет, всё, что я помню об отце, это опровергает.
Особенных друзей с тех времён у родителей тоже не осталось. По крайней мере, я никого не помнил. Хорошо было бы поспрашивать среди медиков, с которыми они вместе учились в университете, а потом и в интернатуре. Да, я порылся в документах, но нашёл только старые письма и дежурные поздравительные открытки.
Даже Сафронов с того вечера, когда сказал мне о смерти родителей, ещё больше замкнулся. Его мучило чувство вины за написанное в сердцах заявление. И хоть я его уже не винил, а дед и подавно был отходчивым, Сафронов не звонил и не заезжал к нам, как раньше.
Однажды увидев его в машине возле универа (он ждал Полину), я задал всего один вопрос: была ли авария несчастным случаем? Глухим голосом он ответил отрицательно, и при этом в его спокойном обычно взгляде мелькнуло выражение, которое меня обнадёжило: страх. Правда, я не мог понять, был ли это страх, что я докопаюсь до правды или перед чем-то или кем-то другим. Тогда Сафронов быстро пришёл в себя и снова настоятельно попросил меня не копаться в той истории.
– Знаю, что ты не остановишься, приятель, – он протянул руку и сжал моё плечо. Он всегда умел найти альтернативу моему имени, как будто ему было неловко. – Будь осторожен.
Важные вопросы
Вы замечали, что все важные дела чаще всего решаются в среду? Ну, если ждёшь какого-то решения, ответ по важному вопросу, письмо или звонок, который решит твою судьбу. Пусть не на всю жизнь, но хотя бы на короткий миг. Оно и понятно: в понедельник все приходят в себя после выходных, во вторник лениво начинают трогать работу лапкой, а в среду – вот оно, бинго! Подкинем-ка мы дел этому засранцу, ведь обещали же…
Правда, в этот раз мне не звонили, а судьба вообще нашла причудливый способ послать известие по моему вопросу. В универ меня привела необходимость взять справку для военкомата. Я заранее позвонил на кафедру, и бумагу обещали сделать. Но в назначенное время я прийти не смог, потому что
