— Я хочу! — твердо заявил лобастый и ударил себя ладонью в грудь — Хочу! Берите!
— И я!
— И я!
— И я, сеньор!
Оглядев всю поднявшуюся на ноги четверку еще раз, я подумал и… медленно кивнул:
— Наняты. Но даю время подумать до утра, охотники. Хорхе!
— Да, сеньор?
— Выдай им всем еще самогона и по двойной порции каши с мясом. Если не надумают свалить, то завтра им понадобится много сил…
Откусив кусок от вытащенной из кармана сигары, я поднялся и зашагал к выходу, подкуривая на ходу от зажигалки. Надо осмотреться…
Ссака с Рэком нагнали меня в конце коридора.
Не дожидаясь их вопросов, я пыхнул дымом и пояснил:
— Тактика остается прежней, а вот стратегия меняется, гоблины. С этой минуты вы снова командиры. Вы двое возьмете себе по одному из охотников и начнете дрессировать. Каппа возьмет двоих. Хорхе займется стариком, но ему я дам отдельные инструкции. И завтра мы чуток изменим маршрут. Готовьтесь — дорога простой не будет, а пройти её надо будет быстро.
— Я все равно не… — начала Ссака, но я раздраженно мотнул головой и оборвал её:
— Все завтра. А сейчас мне надо подумать… Я первым заступаю на ночное дежурство. Рэк за мной — я сам тебя разбужу. Остальную очередность установите сами. Валите отдыхать.
Гоблины кивнули и вернулись в комнату, а я выбрался из коридора, по изрытой выбоинами стене поднялся на пару этажей выше и уселся на краю провала, усевшись так, чтобы предательский огонек сигары не был виден никому, но при этом сам я видел в дыру в стене фосфоресцирующий океан и слышал его мерный вечный шум.
Как однажды сказал один давно умерший чернокожий старик: это не волны, а сердце океана шумит. И если шум утихнет — значит планета умерла…
* * *
— Еда без жгучего перца — как ночь без женщины. Я так считаю! — уверенно заявил Цезарио, занимаясь починкой своего уже теряющего первоначальную форму головного убора — Впустую как бы! Вот ты вроде бы и мужчина… — выдержав паузу, он покрутил зашитый цилиндр в руках, оценивая качество штопки, нахлобучил его на голову и широко улыбнулся оставшимися зубами — Но только вроде! Хе-хе-хе! Ведь я прав, сеньор?
Я не ответил, но это его ничуть не огорчило и даже не замедлило ход его языка. Он болтал уже шестой час подряд, пока мы медленно продвигались под кронами выросшего на руинах густого леса. Здесь преобладали широколистые деревья с белесыми стволами, колючими ветвями и шипастыми плодами размером с голову. Судя по валяющимся на выпирающих из земли свежим скелетам и расколотым черепам, деревья регулярно промышляли убийствами, а падаль удобряла землю под корнями.
На моих глазах спугнутый движением техники небольшой зверек выпрыгнул из укрытия в кустах и суетливо рванул прочь, но на третьем прыжке его ударило упавшим плодом. На белесый ствол брызнула кровь и всё затихло. Второму прыгуну из кустов повезло чуть больше — его ударило не самим «фруктом», а лишь отлетевшими от него при падении шипами. Полный боли пронзительный визг и ушастый зверь исчезает в сумраке леса.
— Добегался — прокомментировал Цезарио — Шипы поймал боком… не свезло мохнатому…
Я лениво поинтересовался:
— Ядовитые?
— Колючки-то? Да нет. Но если они воткнулись в мясо, то выдернуть уже не получится — только вырезать. Оставишь там — прорастут прямо в требуху. Видел я одного подыхающего истощенного мужика несколько лет назад. Он на обочине валялся. А из его правого бока рос молодой саженец — и раз не обломал его, значит давно уж вот так лежал. А росток уже часть корней в землю пустил. Я не один был на той дороге — удалось приткнуться к торговцам, а среди них доктор был чуть блаженный…
— Блаженный?
— Да обожал он людишек резать! Чиркани случайно палец осколком стекла и радостный сеньор Корнелио уже бежит к тебе с остро наточенным ножом, крича, что надо углубить разрез и проверить нет ли там грязи… Вот бывают же люди такие, а? Он хирургом себя называл и костоправом.
— Называл? Погиб что ли?
— Да кто ж его знает? Я с теми торговцами недели три путешествовал. Они в селениях торговали, доктор в своей повозке селян лечил, а красивых селянок любви учил. Я на жизнь историями в кантинах зарабатывал. На еду и текилу хватало. Вроде бы все и хорошо… а как-то под утро пьяный просыпаюсь, а сеньор Корнелио рядом сидит и задумчиво так мои пальцы на левой руке щупает — Цезарио показал мне ладонь с многократно перебитыми и хер пойми как сросшимися изуродованными пальцами, что едва гнулись, хотя старик и научился довольно ловко обращаться с этой деревянной лапой.
— Я на него вытаращился, а он прощупывает мой безымянный палец и говорит — если вскрыть его от основания до кончика, обнажить и сломать кость местах так в двух или даже в трех, а потом все зашить и наложить тугую повязку, то палец имеет все шансы снова стать рабочим… приступим? Я говорит как раз свободен… и глаза у него так нехорошо-нехорошо блестят в свете свечи… Я еле отбрехался — сейчас мол ну никак, дела у меня есть и вообще люблю я пальцы негнущиеся — ими мол из жопы сор липкий удобно доставать. Подумаю в общем… Ну следующим вечером я от них отстал и остался в селении захудалом. Я ведь не совсем тонто, сеньор Оди! Я отлично понимал, что когда проснусь в следующий раз, то буду примотан к койке веревками, а с моих пальцев уже снимут кожу вместе с мясом… да… жалко, конечно — с ними я жил сытно и относились с уважением к старому кабальеро… Вы понимаете меня, сеньор?
— И что случилось с тем беспамятным на дороге, Цезарио? — напомнил я, не отрывая глаз от каменистого склона, по которому медленно поднималась багги, следуя за идущими впереди гоблинами.
Гоблины шагали уже много часов подряд и пока выдерживали темп. В обед привала не делали, а перекусили мясом с тортильями прямо на ходу.
— Который на обочине лежал с ростком из бока торчащим и истекал гнилым соком на молодые корни? Вы про это невезучего бедолагу спрашиваете, сеньор?
— Ага…
— Так доктор Корнелио его освежевал от подбородка и до мохнатых бубенцов! И не только шкуру с груди и пуза снял, а прямо с мясом, а потом и ребра вскрыл, сломал и в стороны их раздвинул! И все это он сотворил прямо на еще живом человеке, сеньор! Правда вколол ему что-то из старого стеклянного шприца, но все одно — смотреть страшно! А посмотреть там было на что, сеньор Оди — крови почти не осталось, жидкого тоже. И все кто смог удержаться и не убежать с блевотным горловым клокотанием увидели что там творится в него внутри… А там… корни, сеньор. Они были повсюду. Не только в требухе, но и в органах. Доктор потом главному торговцу так и сказал, пока молодые парни могилку тело дергающееся сжигали — корни проникли повсюду, опутались вокруг костей и органов, проткнули желудок и кишечник, явно питаясь едой носителя и паразитируя на нем. Я прямо слово в слово запомнил, чтобы потом среди олухов блеснуть красиво.
— И блеснул? — зевнув, я нажал на тормоз и багги встала, дожидаясь, когда гоблины разберутся где-то тут можно проехать колесная техника.
— Блеснул еще как, сеньор! — Цезарио радостно захихикал — А сколько песо я заработал на этой истории про заживо освежеванного! Народ валом валил послушать! О! Там семечка кровавая была! Большая!
— В требухе?
— В ней самой. Лежала себе среди кишок бедолаги и размером была с хорошую канталупу. Доктор сказал, что это бывший шип — которого от сытной жратвы вот так раздуло. А еще… к-хм…
— Еще?
— Еще он добавил, что прежде уже слышал о таком. И семечку эту называют мясной дыней… и продать её можно за очень немаленькие деньги тем, кто понимает в этом толк. Что дыня по слухам очень вкусна даже в сыром виде, а если выдержать ее в тени в сухом местечке пару дней, то вкус становится неописуемым. И что особенно сильно этот… фрукт… опять же только по слухам, сеньор, только по слухам, покупают древние старики. Почему? Да потому что этот фрукт омолаживает их! Сожрал такой мясную канталупку в одну харю и раз — помолодел на десяток лет! Сеньор Корнелио еще что-то там про ультра насыщенность гормонами и питательными веществами говорил, про средоточие самой жизни в этом плоде, что виднелся в склизких кишках того бедолаги… Да уж… да уж… да уж! В страшном мире живем, сеньор! В страшном мире!
