убивать всех, кто им сейчас кажется врагом, – а это не только турки, но и католики! И в этих людей василевс хочет завтра влить по ложке Тяжелого Бульона? Я понимаю, что других православных солдат у нас нет. Но разве именно сейчас миру не хватает трех сотен демонов-великанов, мечтающих убивать?
Я положу на чашку еще и грушу. Почему грушу? Меня очень волнует груша. Я правда, правда очень взволнован грушей. Это та груша, про которую мне со смехом рассказывал сам барон Альцгельмгольц, – он обмазал ее мышьяком и положил на стол аббата Калье, которого ненавидел. Это божье чудо, что первыми грушу попробовали мыши, а не аббат. Я не понимаю. Он же умнейший человек из всех, кого я знал. И он христианин. Но кто он после этой груши? Как он живет с этой грушей внутри? Мне противно даже держать ее в уме на мысленных весах, хочется потом их вымыть. Как ему удается рассказывать о груше со смехом? Я даже не говорю про случай, когда он бросился меня душить и чуть не задушил, объяснив потом вспыльчивым характером. Пусть барон станет большим куском горького имбиря на чаше моих весов.
А василевс Константин Палеолог? Что я про него знаю, в конце концов? Чисты ли его помыслы? Он расчетлив до глупости. Он учредил тайный подвал в башне для создания Тяжелого Бульона, но лишь потому, что варить Тяжелый Бульон было в сто раз дешевле, чем дать денег и металла литейщику Урбану. И теперь эта исполинская пушка не у нас, а у султана Мехмеда. И это василевс приказал Альцгельмгольцу во что бы то ни стало найти меня и вывезти из Монтекассино. Это Монтекассино, теперь там считают меня предателем, как того Урбана, ведь я ушел к православным. Даже перед ятаганами турок Рим продолжает споры с Византией. А здесь я кто для василевса? Я не знаю. Может, я просто котелок, в котором они сварили дьявольское варево? Враги говорят, что я остался ребенком и не умею рассуждать здраво о житейских делах. Но разве я сейчас рассуждаю не здраво? Пусть василевс станет долькой лимона на моих весах – он для меня кислый, но ценный. Непонятный. В любом случае я не должен говорить о человеке плохо, не зная точно его помыслов.
Я смотрю, чаша весов склонилась в другую сторону. Я не рад и этому. Значит, даже гибель моих любимых родителей не произвела на меня сильного впечатления? Получается, правы те, кто уверяет, будто я внутри пустой и бессердечный? Нет, они не правы! Я просто не могу поверить, что моей семьи нет, только и всего. К тому же их все равно уже не вернуть.
Что еще я могу положить на первую чашу? Быть может, всюду воцарится мир, когда гарнизон Константина Палеолога выйдет за городские стены и пойдет ломать армию турок? Нет, мира точно не будет. Что угодно, но не мир. Ведь я сам слышал, как Константин кричал барону Альцгельмгольцу, что после разгрома турок поведет армию великанов на Рим!
Быть может, пора завести третью чашу весов? В уме я могу это сделать. Я наливаю в третью чашу Тяжелого Бульона – это моя мысль о том, как я бескорыстно отдам нашу формулу туркам или католикам, чтобы у них тоже появилась непобедимая сила, равная нашей, и мир снова обрел равновесие. Казалось бы, это справедливость. Но что потом? Две непобедимые армии великанов, которые сминают друг друга, а по пути топчут всех, кто просто пытался жить маленьким мирным трудом? Нет, я убираю третью чашу.
Господи, если Ты правда есть! Помоги мне сделать выбор. Как мне поступить? У меня два варианта. Я могу вынести котелок Тяжелого Бульона на крышу башни и просто вылить вниз, в рвы и сточные канавы. А могу позволить событиям идти так, как они идут. Быть может, таков и был Твой замысел, чтобы Константинополис пал и турки вырезали всех, и меня тоже? Но тогда почему у тебя такие кровавые мысли, Господи? Ты до сих пор мстишь нам за тот крест? Нет, скорее ты желаешь второго варианта, когда мы победим турок, а за ними и Рим? Но ведь тогда смертей будет еще больше! Подай мне знак, Господи! Пришли мне мысль?
Боже, спасибо Тебе, как просто! Вот же он, знак, вот она, мысль, и как я ее раньше не видел? Мне просто достаточно первым попробовать Тяжелый Бульон! Это побоялся пока сделать даже Альцгельмгольц! Если я сварил рецепт Дьявола за гранью пропасти, то его надо уничтожить вместе со мной. Но может, я сварил Божий эликсир, который даст шанс этому миру? Такому странному, такому странному, такому странному, нелепому и наивному миру.
Ах да, я обещал себе, что буду каждую главу завершать рецептом. Но у меня нет больше рецептов. Хотя есть. Возьмите мысленные весы и всегда взвешивайте на них свои мысли прежде, чем начать готовить какое-то дело, – вот единственный рецепт, который я могу вам оставить.
* * *
Янычар напрягся, вглядываясь. Фигура наклонилась над зеленым огнем, словно совершая омовение, а затем распрямилась и могучим движением выплеснула зеленый свет словно бурдюк колодезной воды – зеленое пламя полыхнуло в воздухе словно расправленное покрывало и рухнуло вниз. А фигура осталась и вдруг начала расти и светиться – человек на башне становился все больше, больше и шире – он тянулся вверх, к луне и звездам.
– Cin mi bu?.. – испуганно и хрипло пробормотал лучник.
И вдруг произошло что-то странное – огромная светящаяся фигура покачнулась, как от сквозняка, и неловко упала на четвереньки, хватаясь гигантскими руками за мерлоны, сминая их в труху. Раздувшиеся ноги великана задрались вверх, словно небо тянуло его к себе за невидимую веревку, руки последний раз поскребли по крошащимся зубцам башни, и зеленый гигант полетел вверх – сперва медленно, потом все ускоряясь, над городом, затянутым дымом, над пепельно-серым куполом Святой Софии, и выше, выше, пока не превратился в крошечную зеленую точку среди ярких майских звезд.
– Kâfir göğe çıktı… – зло произнес янычар и приказал своим оцепеневшим лучникам готовиться к штурму.
14 октября 2025
Хака
ΣΚΟΤΟΣ
ГЛАВА 1
Ритмично бил барабан. Два удара – весла триеры погружались в воду. Два удара – поднимались. Мерзавцы неплохо гребли, славных воинов отобрал капитан для набега. Калиандра гребла вместе со всеми – ее об этом не просили, но зауважали. Немного болели стертые ладони, да голову
