движениями начал наносить грим на своё лицо. Я смотрел, как за считаные минуты тридцатипятилетний мужчина превращается в шестидесятилетнего. Как проступают глубокие складки у рта, наливаются мешки под глазами, редеют волосы, припорошённые сединой из баллончика. Он работал молча, а я с удивлением наблюдал, как точно меняется его лицо.
— Видишь разницу? — спросил он, когда закончил. — Ты рисуешь морщины. А я меняю лицо. Морщины — это не просто линии на коже, а следы того, как человек жил. Как часто смеялся или же, напротив, хмурился. Если ты просто нарисуешь полоски, любой дурак поймёт, что это грим. Ты должен показать историю, характер. Ну-ка улыбнись.
Я растянул губы в улыбке.
— Видишь, вслед за губами пошли глаза, на коже образовались складки. Не нужно ничего придумывать, просто повтори эти линии. Составь характер того, кем ты хочешь стать, улыбнись или разозлись, посмотри, как при этом меняется твоё лицо. Понял?
— Кажется, да… — Я нахмурил брови.
— Тогда за дело. У тебя осталось меньше часа.
Я снова схватился за грим. Высушил кожу, убрал из неё здоровый румянец и принялся кривляться, внимательно следя за мимикой и за тем, в какую сторону ползут складки. А потом просто, короткими штрихами, продолжил следовать подсказкам.
И моя внешность начала меняться, принимать ровно тот облик, который я хотел. Не прошло и сорока минут, как из зеркала на меня смотрел строгий мужчина лет сорока.
Однако кое-что выбивалось из картины: глаза. В них всё ещё читался молодой блеск, яркий, чистый, не затуманенный усталостью организма. Но это легко исправили контактные линзы, которые также были включены в общий набор.
В конце я нанёс на щёки немного липкого состава, окунул губку в чёрную пудру, поднёс её к лицу и несколько раз щёлкнул по ней пальцем. На щеках появилась лёгкая небритость, отчего лицо сделалось более худым из-за игры светотени.
Михеев остался доволен. Мало того, я впервые получил высший балл на его предмете. От этого внутри разлилось какое-то тепло, и я ощутил гордость за свою работу. Наконец-то у меня начало хоть что-то получаться. Да, как же сильно выросли мои знания и навыки с тех пор, как я устроил экзекуцию Джонсону в интернате! Знай и умей я всё это тогда, ни за что в жизни не попался бы. Хотя… С Джонсоном всё было сработано чисто, пусть и не без ошибок. Но теперь я очень явственно видел их все и понимал, каким же был неуклюжим.
С каждым новым днём обучение становилось всё плотнее. Общеобразовательные предметы тоже никуда не делись: математика, физика, история, биология… и всё это с каждым разом становилось сложнее. Домашние задания мы делали урывками, чаще всего — поздно вечером, когда сил уже не оставалось ни на что, кроме как рухнуть в кровать. Но и этого не получалось. Нужно было читать, решать, зубрить.
Утро начиналось в шесть. Подъём, физподготовка… на завтрак — всего двадцать минут, за которые нужно успеть не просто поесть, а запихнуть в себя как можно больше калорий. Организм требовал топлива, и я привык набивать живот до отказа. Потом — три часа общеобразовательных предметов. Мы сидели в аудитории, глядя на голографические экраны, и впитывали информацию, которая когда-нибудь, возможно, спасёт нам жизнь. Или нет. Никто не знал.
Сразу после школы шла профессиональная подготовка. Огневая, рукопашка, тактика, маскировка, скрытное проникновение. Предметы сменяли друг друга, как патроны в магазине, без перерыва и пауз. Мы перебегали из одного сектора в другой, на ходу перекусывая концентратами. Обед, если повезёт, втискивался между тренировками. Чаще всего мы ели стоя, искоса посматривая на часы.
После обеда — очередные занятия. Спецпредметы, симуляции, работа в группах. Алексей Иванович гонял нас на городских и лесных эмуляторах до седьмого пота: мы часами лежали в виртуальной грязи, отрабатывая скрытное перемещение, учились сливаться с фоном, запоминали маршруты патрулей. Михеев требовал идеальной стрельбы. Сергей Сергеевич выжимал из нас всё на рукопашке, заставляя драться до тех пор, пока мышцы не отказывали или кого-нибудь не увозили в медсектор на каталке.
Вечер: быстрый ужин, короткая передышка и два часа на домашние задания. Мы собирались в общей комнате, раскладывали голографические экраны и молча работали, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.
Я помогал Дашке с историей. Мишка, который внезапно оказался силён в геометрии, объяснял задачи Саньку. А Дашка отвечала нам тем же по физике. Взаимовыручка стала привычкой. Тем более на «Монолите» это считалось в порядке вещей. Из нас готовили команду, а потому и жить учили так, чтобы мы стали едиными во всём, заполняя сильными качествами слабые стороны товарищей.
В девять вечера: построение, подведение итогов дня, объявление оценок. Рейтинг обновлялся каждую неделю, и мы следили за ним, как за сводками с фронта. Моя позиция медленно, но верно ползла вверх. Карина уже добралась до пятёрки, а Димон, как всегда, был первым.
После построения — так называемое «свободное время». На деле это был ещё один час или два тренировок. Я уходил в спортзал или на полигон, отрабатывал связки, тестировал интерфейс, пробовал новые настройки, которые присылала Дашка. Иногда ко мне присоединялась Карина, и тогда мы работали в паре, молча, без лишних слов. Она уже не казалась мне такой быстрой, но всё равно, у неё было чему поучиться. А ещё я стал всё чаще замечать, что она своим молчаливым присутствием отрезает от меня других девчонок из параллельных отрядов.
В одиннадцать, наконец-то, отбой. Я падал на койку и проваливался в сон без сновидений, а через семь часов всё начиналось сначала. И так день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем.
К концу первого года обучения от такой гонки я перестал замечать, как сменяются дни недели. Они слились в один бесконечный цикл, состоящий из сплошных тренировок и учёбы. Выходных не было, праздников не существовало. Мы не покидали базу и не видели солнца, а дышали только фильтрованным воздухом, который пах озоном и машинным маслом.
Но я не жаловался. Напротив, я чувствовал, что с каждым днём становлюсь сильнее, быстрее, точнее. Наниты перестраивали тело, интерфейс работал всё стабильнее, а рефлексы, которые вдалбливали в нас наставники, становились второй натурой. Я больше не думал, когда стрелял, и не размышлял, куда и как бить. Тело действовало само, а мозг просто наблюдал, внося коррективы. И само собой, в этом ему немало помогали наниты.
Я становился оружием, и мне это нравилось.
Глава 8
Последний рывок
