полковника вмиг сделался ледяным. — Вытащите его. Делайте что хотите, но он нужен мне на ногах. Что с остальными?
— Всё штатно, без побочных эффектов. Литвинова выписали вчера, Пересветову с Замотаевым — за день до этого. Они уже на занятиях.
— Ясно. Работай Миша, работай. Мне нужен этот пацан.
— Мы делаем всё, что можем.
— Значит, сделай невозможное. Если он умрёт, я похороню вас в одной могиле. Понял⁈
— Д-да, тащ полковник.
Прозвучали чьи-то шаги, раздался шелест переборки. Несколько секунд стояла тишина, а затем послышался язвительный шёпот:
— Сделай невозможное. Тьфу… Я вам что, волшебник⁈ Солдафон…
Я почувствовал, как в руку впилась игла, и мир снова погрузился во тьму. Но где-то на грани чувств я продолжал ощущать едва заметное копошение. Кажется, оно немного поутихло.
Однако было приятно слышать, что полковнику я не безразличен. Нет, понятно, что в его понимании я всего лишь актив, но всё-таки ценный. А значит, учёные будут бороться за мою жизнь до конца, потому как от неё зависит их собственная.
И вдруг что-то мелькнуло перед глазами. И это было так странно. Ведь я находился в отключке… Стоп. Какая отключка, если я могу думать? Так не бывает. Выходит, я всё ещё в сознании. Но тогда почему я ничего не вижу и не слышу? И что это такое постоянно мелькает?
Я попытался присмотреться и вдруг отчётливо увидел программный код. Все эти знаки, чёрточки, какие-то команды — натуральная китайская грамота. Хотя, некоторые слова всё же понятны. Например, вот это: «phase_1.start()». Стоило лишь ненадолго задержать на ней взгляд, как надпись вздрогнула и строчка продолжилась другим рядом слов и символов: «— target: spinal cord. Swarm count: 5000. Immuno_suppression: active».
И вдруг тело пронзила такая боль, что та, которую я испытывал при введении нанитов, сейчас казалась детским лепетом. Взгляд упёрся в крутящуюся палочку, возле которой бежали цифры со знаком процента. И чем выше становился этот процент, тем ярче была боль. В один момент я уже начал молить высшие силы о смерти. Но так и не понял: это они меня услышали, или снова что-то пошло не так.
Всё схлынуло так же резко, как и началось. Но появился другой эффект. Теперь я полностью потерял чувствительность. Казалось, будто моё тело аннигилировалось, то есть перестало существовать. Это сложно объяснить. Я всё ещё осознавал себя, понимал, что лежу, но ничего не чувствовал. Словно лишился рук, ног и даже головы вместе с туловищем. Осталось лишь невесомое сознание — и всё. Впрочем, нет, не всё. После всех тех страданий, что я перенёс, это было сродни блаженству.
Я парил в пустоте, лишённый тела, но сохранивший разум. Ни боли, ни ощущений, только чистое, незамутнённое сознание и строки кода, мерцающие перед внутренним взором. «phase_1.start()», «target: spinal cord», «Swarm count: 5000000».
Они висели в темноте, а я, не зная, чем себя занять, просто рассматривал их, пытаясь понять, что это значит.
Цифры бежали, сменяя друг друга. «active_units: 1 700 000», «inactive_units: 3 300 000». Что? Миллион семьсот тысяч работающих нанитов из пяти миллионов введённых. А остальные что, мёртвый груз⁈ Я не понимал, что с этим делать, но какая-то часть меня, та, что привыкла выжимать из себя максимум на тренировках, отказывалась мириться с таким раскладом. Это что же получается, я терпел всю эту боль, едва не умер впоследствии, чтобы что? Таскать в своём теле почти семьдесят процентов дохлых нанитов?
Я уставился на строку с неактивными юнитами. Просто смотрел и мысленно повторял одно и то же: «Работайте. Давайте. Включайтесь, мать вашу, мелкие твари!». Никакой магии, никаких заклинаний. Простое упрямство. То самое, с которым я когда-то, ещё в интернате, заставлял себя сделать ещё один подход, когда мышцы уже отказывали.
Цифра «inactive_units» дрогнула. 3 300 000… 3 100 000… 2 900 000.
«active_units» поползла вверх: 1 700 000… 1 900 000… 2 100 000.
А вместе с их пробуждением возвращалось тело.
Сперва вернулась тяжесть. Я снова почувствовал, что лежу, но теперь не на облаке, где-то в пустоте, а на твёрдой поверхности, возможно, в медкапсуле. Затем вернулось тепло. Оно разливалось откуда-то изнутри, но теперь это был не обжигающий жар лихорадки, а ровное, спокойное тепло работающего организма. Следом пришёл и холод. Капсула по-прежнему охлаждала моё тело, и теперь я мог его ощущать.
А потом вернулась боль. Но не та, что швыряла меня в отключку, а тупая, ноющая, как после хорошей тренировки. Мышцы тянуло, кости ломило, голова гудела, но это было почти приятно. Так ощущается жизнь, а не агония умирающего.
Я открыл глаза.
Надо мной склонилось лицо Михаила Сергеевича. На этот раз без маски. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на монитор за моей головой, и его брови медленно ползли вверх.
— Не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть.
— Что там? — донёсся откуда-то голос Исаева.
— Температура падает. Была сорок один и два, а сейчас тридцать семь и продолжает снижаться. Пульс стабилизируется. Кровяное давление в норме. И… — Он осёкся, вглядываясь в показатели. — Чёрт! Количество активных нанитов… было миллион семьсот тысяч, сейчас два миллиона сто тысяч и растёт.
— Это же хорошо? — с сомнением в голосе спросил Исаев.
— Это невозможно, — выдохнул Михаил Сергеевич. — Мы не проводили повторной активации. Они должны были остаться в спящем состоянии до второй фазы. А они… они включаются сами.
Я не стал ничего говорить. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается тепло. Где-то глубоко внутри меня, в костях и тканях, миллионы крохотных механизмов продолжали свою работу. И я знал — не умом, а каким-то древним, животным чутьём, — что это я их разбудил. Не Михаил Сергеевич и не его препараты, и даже не протокол лечения, а я.
— Тридцать семь и две, — доложил лаборант. — Тенденция к снижению сохраняется. Пациент идёт на поправку.
— Отключайте охлаждение, — распорядился Михаил Сергеевич. — И готовьте анализ крови. Я хочу понять, что произошло.
— Мы потеряли подключение, — вдруг объявил второй лаборант.
— Что значит — потеряли? Как?
— Не знаю, — развёл руками тот. — Связи с нанитами больше нет. Мы их видим, но ими не управляем.
— Да что, мать вашу, происходит⁈ — рявкнул Исаев. — Кто-нибудь может мне это объяснить?
— Мы только что потеряли контроль над нанитами. — Учёный виновато уставился на полковника.
— И что это значит?
— Только то, что мы
