подняться. Тот дрожал всем телом.
— Пошёл, — коротко бросил Оскар.
Толпа расступилась, глядя, как они идут через ворота лагеря. За периметром был склон, усыпанный колючками и бурьяном, и внизу — яма, глубокая и тёмная. Туда бросали тех, кто нарушил "код лагеря". Если выбирался — прощён. Если нет — через пару часов из ямы слышались только стоны и хруст.
— Пожалуйста… Оскар… Прошу… Я не крыса, не я это сделал… — Рэй умолял, его голос срывался. — Отпусти… Я больше не смогу…
Оскар шёл молча, пока не дошёл до края ямы. Он повернулся. У лагерных ворот, как статуи, стояли Комендант, Говард, Том, Билл и ещё несколько бойцов. Смотрели. Ждали.
Оскар смотрел на Рэя несколько секунд, потом тихо сказал:
— Я не могу… Ещё не время…
Он чуть наклонился ближе, так чтобы только Рэй услышал:
— Старайся выбраться. Иди на юг. Через три дня у тебя будет шанс.
Рэй поднял на него глаза, полные страха и надежды.
— В яму, — уже громче сказал Оскар и оттолкнул его.
Тело скатилось вниз. Крик и хруст веток заглушили всё.
Оскар молча развернулся и пошёл назад, мимо взглядов, мимо приговоров, мимо вины. Его шаг был твёрд, но в груди ныло. Он знал: придёт день — он вытащит отсюда многих.
***
Он видел Розу каждый день — в столовой, когда приходил на завтрак или ужин. Она разливала суп, убирала со столов грязную посуду, молча проходила мимо, иногда бросая в его сторону быстрый взгляд. Эти взгляды были как искры — мимолётные, но обжигающие. Иногда ей удавалось улыбнуться уголками губ, едва заметно. А иногда её лицо оставалось холодным и отстранённым, словно он был просто очередным голодным ртом в череде одинаковых дней.
Он чувствовал — между ними всё ещё что-то есть. Незримая нить, не дающая забыть. И это только дразнило Оскара, усиливая его чувства. В её глазах было то, что нельзя было сказать вслух.
Он мечтал, как бы мог подойти к ней, поговорить без страха и лишних ушей. Спросить, как она. Но всё, что он мог — украдкой смотреть и надеяться.
Со временем Оскар начал общаться с другими обитателями лагеря. Сначала — обмен короткими фразами, шуточками вполголоса, потом — более откровенные разговоры у костра, когда день уже закончился, и усталость притупляла осторожность. Большинство оказались такими же ожесточёнными, как и сам комендант. Их взгляды были холодны, улыбки — натянуты. Жестокость стала для них не только способом выживания, но и привычкой. Они не доверяли никому, и в каждом новом лице видели потенциального доносчика или предателя.
Но среди них были и другие. Эти люди отличались. Они не говорили лишнего, не задавали вопросов, но слушали. Их поведение было сдержанным, осторожным. Они, как и он, носили маски. Прятали настоящие лица, чтобы выжить. Чтобы не быть выброшенными за ворота. Чтобы не стать следующими, кого отправят в «школу» на очередной эксперимент. Он чувствовал, как между ним и несколькими другими просыпается нечто большее, чем простой страх быть убитым. Общность. Тихое понимание. Он не знал, можно ли им доверять полностью, но чувствовал — эти люди такие же, как он. Уставшие от диктатуры, от жестокости, от вечного страха сделать шаг не в ту сторону.
Но их дружба была опасной. В лагере не только любовь, но и простое сочувствие воспринималось как слабость. Отношения между всеми были холодными, словно в каждом виделся враг. Никто не смеялся. Не жалел. Не протягивал руку, если ты падал. Все играли роли, держались отстранённо. Стены были не только бетонными — их возводили между собой сами люди. Чтобы выжить.
Всё было не так. Всё было не по-настоящему. Лагерь жил, но жизни в нём не было. Только постоянное напряжение, страх, стиснутые зубы и тени людей, которые когда-то умели мечтать.
Оскар всё чаще думал: "Сколько ещё я выдержу?"
Но каждый раз вспоминал Розу. Её волосы, пряди которых он касался. Её взгляд. Её дрожащий голос: «Я чувствую что-то к тебе…»
И тогда он обещал себе: Выдержу. Ради неё. Ради их будущего, пусть даже в мире, где нет места любви. Он всё равно что-нибудь придумает. Каждый вечер, лёжа на жёсткой койке под ритмичное храпение Била и других, он прокручивал в голове один и тот же сценарий. Он заберёт Розу. Увезёт её прочь отсюда — в церковь, туда, где всё ещё теплятся остатки человеческой жизни. Где можно смеяться не только втихую. Где есть место любви, даже если всё вокруг развалилось. Они уйдут не одни. Роза заберёт с собой свою семью — тётю и младшего брата, которого он однажды видел, заготавливая дрова. А может, и ещё кого-то. Если они смогут выбраться, он не уедет один. Он заберёт тех, кто ещё помнит, что значит быть человеком.
Он будет ждать подходящего момента. И когда он настанет — они уйдут.
Тихо.
Быстро.
Незаметно.
Но вместе.
Глава 10. Там, где небо голубое
Подъезжая к самодельным воротам, знакомым до боли, София резко притормозила. Дверца скрипнула, когда она вышла, щурясь от яркого солнца, заслоняя глаза рукой. На вышке, над забором, замер знакомый силуэт. Сердце дрогнуло.
— Эй, Вэл! — крикнула она, махнув рукой.
Тень дернулась.
— София?.. — ответ эхом отозвался в тишине.
Он обернулся, что-то крикнул вниз, и вскоре тяжелые створки ворот начали медленно раскрываться. Машина въехала во двор.
София открыла дверь и вышла. В этот момент Вэл уже спрыгивал с вышки, три прыжка через проржавевшие перекладины. Его взгляд метнулся к пассажирам: Мия вылезала из машины, следом — доктор Меррик.
— Питер?.. — спросил Вэл, не отрывая глаз от Софии.
Она молча опустила голову. Всё сказало это движение.
— Его больше нет, — выдохнула она тихо.
Вэл подскочил и крепко обнял её. Слишком сильно. Словно хотел удержать от переживаний из прошлого.
К ним уже шла Марта. Сзади, едва поспевав, летела Нелли, хлопая в ладоши и крича:
— София! Я же говорила, ты вернёшься!
София развернулась и, с трудом сдерживая слёзы, обняла девушку. Они долго стояли так, пока дыхание не выровнялось. Марта обняла и потеребила Мию за волосы.
— Твоя помощь на кухне пригодиться, у нас пополнение.
— Это доктор Меррик, — сказала София, оборачиваясь к остальным. — Он помог нам добраться сюда.
Доктор Меррик кивнул в ответ на приветствие, держась немного в стороне. Марта обернулась к машине, оглядывая её внимательно.
—
