Ее глаза – холодные, сканеры угрозы – пронзили незнакомца. Размер, сила, владение топором – очевидны. Мотивация? Неизвестна. Живые опаснее мертвых. Правило, выжженное в ее душе огнем предательств. Этот мог рубить оживших сегодня, чтобы заманить живых в западню завтра. Но кольцо мертвецов неумолимо сжималось. Топор рубил там, где ее нож уже не успевал. Выбора не было. Только расчет.
– Том! За ним! Бегом! – ее команда была резкой, как выстрел.
Она бросила последний взгляд на площадь, на церковные двери, откуда все еще доносился лязг цепей, и на пустой балкон ратуши, где, ей почудилось, мелькнуло грязное платьице. Потом развернулась и ринулась следом за Томом и незнакомцем, к темной арке, держа окровавленный нож так, чтобы видеть и путь вперед, и того, кто их вел. Ева не бежала. Она отступала тактически, сохраняя силы для боя, где контроль снова будет в ее руках.
Переулки были лабиринтом теней. Мужчина с топором шел впереди, не оглядываясь, его широкие плечи расчищали путь в полумраке. Ева держалась в полушаге позади, нож все еще сжат в кулаке, окровавленный и верный. Ее глаза сканировали каждую дверь, каждое окно, каждую кучу мусора. Ловушка? Отвод? Живые опаснее мертвых. Том шел последним, прижимая к себе затихшего от страха Алекса, его дыхание было прерывистым, лицо – серым от усталости и адреналина.
Они свернули в узкий проход между почерневшими от копоти зданиями. Пахло не гнилью, а чем-то другим – призраком дрожжей, смешанным с пылью и… тленом. Мужчина толкнул тяжелую, подпертую изнутри деревянную дверь. Над ней еле читалась вывеска: "Сет Сыновья. Хлеб. Выпечка".
Внутри было темно, но безопасно. Воздух тяжелый, спертый. Запах муки и чего-то кислого. Мужчина – Сет, как они узнают – с грохотом задвинул засов и прислонил топор к стене, покрытой слоем пыли и паутины. Он тяжело дышал, вытирая пот и кровь с лица тряпицей.
– Я Сет. Пекарь. – представился он хрипло, его глаза, усталые и глубоко запавшие, быстро пробежались по ним. – Вас не укусили?
Вопрос был прямым, практичным, без лишних сантиментов. Выживание – главный критерий.
Том почти рухнул на единственный целый стул у пустого прилавка. Он посадил Алекса себе на колени, дрожащими руками начал ощупывать мальчика, заглядывать под одежду, искать царапины, укусы.
– Нет... Нет, мы целы. Слава богу, целы... – прошептал он, прижимая сына к груди, закрыв глаза. Его плечи тряслись от сброшенного напряжения.
Ева не села. Она опустилась на колени на грязный кафельный пол, опершись одной рукой о холодную плитку. Ее спина вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью и брызгами черной крови. Она сжала кулаки, пытаясь заглушить дрожь в руках – не от страха, от дикой физической отдачи. "Не будь тряпкой," – приказала она себе мысленно, закусывая губу до боли. Слабость – роскошь, смертельный грех. Она подняла голову, ее взгляд, все еще острый, как лезвие, упал на Сета.
– Кто эта сумасшедшая маленькая дрянь? – ее голос был низким, хриплым от напряжения, но полным ледяной ярости. Никакого страха, только гнев и потребность понять угрозу.
Сет вздохнул, опускаясь на ящик. Он провел ладонью по лицу, словно стирая тяжелые воспоминания.
– Аа... Это Мара. Дочь библиотекаря. – Его голос стал глуше. – Она всегда была... не в себе. Тихая, странная. Глаза пустые. Но после вируса...– Он покачал головой. – ...окончательно сошла с ума.
– Видимо, это она устроила то... шоу на площади, – процедила Ева, медленно поднимаясь с колен. Каждое движение давалось с усилием, но она выпрямилась во весь рост, отряхивая пыль с колен. Показ слабости окончен.
– Когда вирус пришел в поселение... – начал Сет, его взгляд уставился в пыльную даль, за прилавок, где когда-то лежали буханки теплого хлеба. – ...все помогали в госпитале. Умирали по несколько человек в день. Сначала хоронили с почестями, как положено. Но потом... не успевали. Их становилось все больше. И они... вставали. – Он содрогнулся. – Начался хаос. Кто успел – попрятался по домам. И не высовывались. Я... слышал крики на площади. Слышал ее смех иногда, сквозь ветер. Но...– Он махнул рукой в сторону задней комнаты пекарни. – ...семья была важнее. Сидели тихо. Как мыши.
– Так ты тут не один? – – спросила она.
– Теперь один, – ответил Сет с горькой простотой. И махнул в сторону окна. – Они… заболели. Умерли. Я их тихо похоронил. – в его голосе не было слез, только бесконечная усталость и пустота.
Тихо похоронил – эти слова повисли в воздухе тяжелее камня.
Ева шагнула к окну, затянутому грязной тряпкой. Она осторожно отодвинула угол, выглянув в узкую щель. И увидела три холмика с самодельными крестами из палок. Она опустила тряпку и повернулась к нему, ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнуло что-то – не сочувствие, а понимание цены потерь.
– Что тебя заставило сегодня выйти? Ринуть топор в эту мясорубку?
Сет поднял на нее глаза. В них вспыхнул слабый огонек чего-то, кроме апатии.
– Услышал шум автомобиля. Потом... крики. Выстрелы. Сидя тут... от страха и одиночества...– Он нервно сглотнул. – ...я, кажется, начал сходить с ума. По-настоящему. И я... решил хоть что-то исправить. Хоть раз. Побежал на крики. Как дурак. – Он усмехнулся, горько и коротко.
– Хорошо, – отчеканила Ева. Ее благодарность прозвучала как констатация факта, сухая и деловая. Никаких сантиментов. Она снова подошла к окну, отодвинула тряпку чуть шире.
– Есть еще живые? Кроме той... некромантки?– Слово "некромантка" вырвалось с ледяным презрением.
Сет пожал плечами, безнадежным жестом.
– Не знаю. Не видел. Не слышал. Может, кто и прячется... как кроты.
Ева кивнула, ее мозг уже работал на новой задаче. Она указала подбородком в сторону центральной площади, невидимой отсюда.
– Наш джип. Лакомый кусочек посреди площади. Как подарочек на блюде. – Она повернулась к Сету и Тому, ее глаза горели холодным, расчетливым огнем прагматика, который уже видит три шага вперед. – Нам надо туда попасть.
Тишина пекарни сгустилась, наполнившись весом новой, смертельно опасной задачи. Сет тупо смотрел на свои руки. Том прижал к себе Алекса. Ева стояла у окна, спина прямая, нож все еще сжимала в руке. И уже составляла план. Подарочек нужно было забрать. Ценой, которую она сочтет приемлемой.
Тишину пекарни, тяжелую от нерешенных задач и призраков прошлого, разорвал тихий всхлип. Алекс, до сих пор притихший от страха на
