коленях у Тома, заерзал, его личико сморщилось. Хныканье стало громче, переходя в испуганный плач.
– Он испуган… и, наверное, голоден, – проговорил Том, обнимая сына, его собственный голос был уставшем. Голод был знакомой тенью в этом мире, но сейчас он казался особенно жестоким напоминанием о хрупкости их положения.
– Сейчас, – отозвался Сет, не заставляя себя ждать. Он встал, подошел к заваленному хламом углу за прилавком, где когда-то стояли мешки с мукой. Отодвинув ящик, он достал из укромной ниши стеклянную банку. Внутри – горсть сдобных сухарей. Последние крохи нормальности. Он открутил крышку с усилием и протянул банку Тому. – Держи.
Алекс, увидев сухари, мгновенно притих. Он осторожно взял один, маленькой ручкой, и сунул в рот, начав усердно грызть. Хруст был громким в тишине, звуком жизни посреди смерти.
Ева не сводила глаз с завешанного окна, ее профиль был резким на фоне тусклого света.
– Нам надо придумать, как попасть к машине и свалить подальше от этого шапито, – повторила она, как мантру.
Джип был ключом к спасению, к шансу на выживание. И он стоял там, посреди площади, как наживка.
Тишина снова опустилась, густая и тягучая. Только хруст сухарей Алекса нарушал ее, подчеркивая нелепость и ужас ситуации. Том гладил сына по голове, его лицо было маской беспомощности.
Сет сидел, уставившись в пол, его мощные руки бессильно лежали на коленях.
– Я знаю! – вдруг воскликнул Сет, поднимая голову. В его глазах вспыхнула искра давно забытой надежды, смешанной с отчаянием. – Старая колокольня! За церковью, через двор. Если в колокол позвонить… они все пойдут на шум! Как мотыльки на огонь!
Ева медленно повернулась к нему. Ее взгляд был острым, скальпелем, вскрывающим план на предмет жизнеспособности.
– Только как попасть в церковь? Там кишит? – ее голос был ледяным. Она мысленно видела тот кошмар внутри: прикованных мертвецов, лязг цепей, узкие проходы.
– Рядом… там кладовая примыкает, – быстро объяснил Сет, жестикулируя. – Крыша у нее низкая, односкатная. С нее можно на крышу церковного нефа залезть, а там уже и до колокольни рукой подать. По лестнице внутри.
Ева шагнула ближе к Сету. Ее глаза, холодные и оценивающие, изучали его – возраст, тучность, следы усталости и горя на лице.
– Ты сможешь это сделать? – спросила она прямо.
Вопрос был не только о физической возможности. В ее голове звучал голос прагматика: Семья прежде всего. Том и Алекс – последние. Их двое. Я не знаю, жив ли Ник, жива ли Габриэлла. Я не могу ими раскидываться. Не могу рисковать ими ради чужака или его плана.
Сет сник. Он безнадежно махнул головой, его плечи опустились под грузом лет и утрат.
– Не-а, – выдохнул он. – Я уже не поворотлив. Не прыгун. Не влезу, не удержусь… подведу.
Ну и правда, – промелькнуло в голове у Евы без тени сомнения. Мужчине лет 45, пережившему ад и потерю семьи, явно не до акробатики. Вариантов не оставалось. Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, медленно перешел на Тома. Он сидел, прижимая Алекса, и его глаза встретились с глазами сестры. В них Ева прочитала догадку, а затем – немой ужас.
– Значит, остаётся Том, – констатировала Ева, ее голос был лишен эмоций, как металл.
Как бы ей ни хотелось сохранить брата в относительной безопасности рядом с сыном, другого варианта.
– Том отвлечет мертвецов звоном. Пока они доберутся до колокольни… пока будут искать источник шума… мы добежим до машины.
Тишина в пекарне взорвалась. Не звуками, а напряжением. Хруст сухарей Алекса смолк. Том побледнел, его руки сжали сына так, что мальчик тихо вскрикнул. Сет смотрел на Еву с немым ужасом и… странным пониманием. Он знал цену выживания. Он сам платил ее молчанием.
Короткий отдых в пекарне был не отдыхом, а перезарядкой оружия и воли. Ева встала первой, ее движения были резкими, экономичными. Время кончилось.
– Пора, – бросила она, как приговор.
Она подошла к Тому, и без лишних слов взяла Алекса на руки. Мальчик, сонный от сухарей и стресса, уткнулся лицом в ее шею. Ева положила свободную руку на плечо брата. Ее пальцы сжались на мгновение – не жест утешения, а передача ответственности, якорь в реальность.
– Ты справишься, – ее голос был низким, твердым, без тени сомнения. Ложь во спасение или железная уверенность? Только она знала. – А потом присоединишься к нам. Мы… как это будет возможно… подъедем ближе и заберем тебя.
Том поднял на нее глаза. В них читался страх, но и решимость – огонек, зажженный ее безжалостной верой. Он кивнул, один раз, резко.
– Да.
Сет уже взял свой топор. Его лицо было каменным, но в глазах горело понимание цены этого плана.
– Пошли, – хрипло сказал он Тому.
Двое мужчин выскользнули из пекарни в серый сумрак переулка. Ева прислушивалась к удаляющимся шагам, к редким, глухим ударам топора – хруст-чмок – Сет расчищал путь к церковному двору, отрубая головы тем, кто встал у них на дороге. Каждый звук отдавался в ее висках.
Минуты тянулись, как смола. Алекс тихонько посапывал у нее на плече. Затем – шаги. Одинокие. Сет ввалился обратно, запыхавшийся, на топоре свежая черная слизь.
– Я помог ему залезть… на крышу кладовой… Он уже скоро доберется до колокольни. Вы готовы? – в его голосе – смесь адреналина и горечи.
Ева лишь кивнула. Она переложила Алекса удобнее, проверила хватку на ноже. Сердце билось ровно, холодно. Ожидание.
И тогда он грянул. БАМММ!
Оглушительный, медный рев колокола разорвал тишину поселения пополам. Гул пошел волнами, сотрясая разбитые стекла, наполняя воздух вибрацией смерти и спасения. Один удар. Другой. Третий. Звон погибели звал гостей на пир.
Ева прислушивалась. Снаружи – сначала тишина, зловещая пауза. Потом – нарастающий гул. Рык. Шарканье сотен ног. Лязг цепей из церкви стал яростнее, отчаяннее. Стая почуяла новый звук, новую цель. Они потекли. Река гнили и костей устремилась прочь с площади, в сторону колокольни, на зов меди.
Ева отсчитала в уме три удара колокола. Достаточно, чтобы оттянуть основную массу.
– Бежим! – скомандовала она, распахивая дверь. – Они наверняка уже на пути к звуку!
Они вырвались на улицу. Сет – впереди, его топор уже свистел в воздухе, срубая голову ожившему, отставшего от стаи. Ева с Алексом прижатым к груди – следом, ее глаза сканировали путь к машине, видимой теперь в конце улицы.
–
