Маргарите, исключительно из любви к искусству, захотелось заочно помочь актеру справиться с неприятностями, и она вновь вспомнила о волшебной палочке, но… взяла себя в руки. Не зная всех обстоятельств дела, можно напороть лишнего, а Бандерас не тот парень, который легко даст себя в обиду.
На экране уже шел репортаж с кондитерской фабрики, и по экрану ползли шоколадные конфеты, ровными рядами располагавшиеся на ленте конвейера… А потом показали какого-то респектабельного господина с заграничным выражением лица, любующегося видом со стрелки Васильевского острова.
Диктор за кадром объявил, что это потомок князей Путятиных, которого потянуло на родину предков. Теперь правнука русских эмигрантов с большой помпой принимают в Петербурге, видя во французском миллионере потенциального инвестора…
Фамилия Путятиных показалась Маргарите знакомой. Она порылась в памяти и охнула. Не может быть!
В ее ушах зазвучал глухой голос генерала, похороненного во Франции:
«Государь! Нельзя ли сделать так, чтобы мой внук, а еще лучше правнук, на внука я давно рукой махнул, вспомнил бы, что он – русский, и почувствовал интерес к нашей родине? Горько, что единственный наследник нашего рода, рода князей Путятиных, мнит себя франиузишкой…»
Интересно, это простое совпадение? Или желание старого генерала все же было выполнено? Ведь император сказал ему:
«Понимаю и сочувствую. Я распоряжусь, не беспокойтесь».
Потомок генерала Путятина тем временем вещал с экрана по-французски, а переводчик бойко формулировал то, что молодой князь желал сообщить россиянам:
– Я понял, что в душе остаюсь русским. Здесь, на родине моих предков, это особенно ощутимо. Род князей Путятиных слишком много сделал для России, чтобы теперь я мог воспринимать ее как чужую страну. Я намерен в ближайшее время переехать в Санкт-Петербург. Здесь открываются хорошие перспективы для бизнеса…
Маргарита так заслушалась, что даже не заметила, как рядом с ней на сиденье шлепнулась валькирия.
– Ну я тебе должна сказать, – начала Валька.
Маргарита перебила ее:
– Что, билетов нет? Я так и знала…
– Почему нет? С билетами все в порядке. Но меня ждал такой сюрприз… Ты давно не заглядывала в свой паспорт?
Маргарита не могла понять, к чему это Валька клонит, и осторожно напомнила:
– С момента выезда из гостиницы. А что?
– Открой, почитай. Это интересно.
Маргарита дрожащими руками распахнула корочку. Что же такое могло там появиться, если даже валькирия выглядит шокированной? Неужели штамп о браке с неизвестным лицом?
Все было по-прежнему: фотография, номер, серия, гербовая печать… В верхней графе было обозначено: «ОВД Хамовники» в качестве выдавшей паспорт организации. Но при этом… черным по белому было указано, что принадлежит документ Маргарите Викторовне Оболенской…
Выронив паспорт, словно он обжигал руки, Маргоша растерянно замолчала. Валька подняла обновленный документ и буркнула:
– Мы, конечно, никуда не торопимся, можно прийти в себя, до поезда уйма времени, целых сорок минут. Но посадку уже объявили.
– Валя, у меня теперь другая фамилия, – проговорила Маргоша после долгой паузы. – А я и не заметила, когда же произошло такое событие.
– Очнулась, подруга? Ну и ладно. А то я уже начала терять нить разговора. Вообще-то важные события всегда происходят сами собой, и, в сущности, какая разница, заметил ли кто-нибудь, что они произошли, и что именно об этих событиях думает. Объективная реальность, так сказать. И все субъективные оценки по фигу! Поздравляю, княжна. Теперь никто не усомнится в твоем благородном происхождении, раз ты носишь фамилию Оболенская.
Маргарита вздрогнула.
– Не могу сказать, что это – голубая мечта моего детства. Жизнь в тени великих предков не по мне.
И тут же ей стало стыдно. Вспомнились собственные мысли в тот, теперь уже далекий, день, когда Маргарита узнала, что ее родной дед носил имя Оболенских, а отцу при рождении записали фамилию бабушки… «Видимо, с аристократической фамилией Оболенских в те годы жить было трудновато, – подумала тогда Маргоша. – Зато теперь такая изысканная фамилия пришлась бы очень даже впору».
Со своей фамилией она, признаться, здорово намучилась. Горынская… не звучит. А если и звучит, то не так, как хотелось бы. Ритка-Горыныч, Змей Горыныч или просто Змей – с такими прозвищами Маргоша прожила почти всю свою жизнь. А разве они хоть чуть-чуть, хоть капельку соответствуют ее сущности? Вот и мелькнула короткая мыслишка о том, как хорошо ей было бы с громкой княжеской фамилией. Надо быть очень осторожной с пожеланиями – они имеют обыкновение сбываться! Сколько раз Маргарита уже убеждалась в этом…
Но Валька не заметила ее душевных терзаний.
– Что ж, будем считать, что ты – еще одна жертва родственников с необузданной фантазией. Конечно, твоя тетушка – особа своеобразная и ничего лучшего для тебя придумать не смогла, кроме как навязать свое допотопное имя. Я, к примеру сказать, за свою жизнь сотни имен поменяла, в силу обстоятельств. И авторитетно подтверждаю – фразочки типа: «Не имя красит человека, а человек имя!» – вполне соответствуют действительности. Ладно, бери баул, пора на посадку, княжна.
На этот раз никакого особого комфорта в четырехместном купе не было – соседками Маргоши и Вальки оказались две пожилые полные тетки, потребовавшие себе нижние полки и сразу завалившиеся спать. Поговорить дорогой практически не удалось. Не хотелось беспокоить спящих пассажирок. Да и темы, которые обычно обсуждали в своих беседах валькирия и начинающая ведьма, могли бы ввергнуть неподготовленного человека в шок.
Впрочем, Маргарита так устала от пребывания в Питере, в постоянном контакте с тем, чего нет, что, оказавшись в совершенно реальном купе, на узкой железнодорожной полке, моментально уснула спокойным и крепким сном. И даже неудобная, сбитая подушка и духота в жарко протопленном вагоне не помешали ей провалиться в сон.
Поезд мчался по рельсам, унося ее подальше от Петербурга, от белых ночей, от призрачной жизни и от всех приключений, не таких уж и приятных…
И никому было не ведомо, что на крыше вагона расположились два призрака, бдительно следивших, чтобы путешествие из Петербурга в Москву прошло без осложнений.
Это были братья Брюсы, вернувшиеся к своему привычному облику вельмож петровского времени – в расшитых золотом кафтанах, в пудреных париках и треуголках со страусовым пухом. Ну и со шпагами на боку, само собой разумеется.
– Как, однако, занимательно устроена эта рельсовая дорога, – удивлялся Роман. – И как быстро нынче можно доехать до Москвы из града Петрова. Это тебе не прежние времена, когда ямщики на перекладных возили. Бывало, где-нибудь на станционном дворе в ожидании свежих лошадей проторчишь так долго, что нынешние успели бы не токмо от Петербурга до Москвы, но и обратно обернуться…
– Эх, Рома, как я рад, что ты погостишь у меня в Москве, – говорил погруженный в собственные мысли Яков. – Я тебе множество вельми занимательных диковин покажу – дома в тридцать этажей, подземную рельсовую дорогу… Подобная, говорят, и в Петербурге имеется, да мы на нее взглянуть так и не сподобились. Но уж в Москве, брат, ознакомишься с этим чудом, «метро» именуемым. Поверь на слово, тебя это поразит.
– Да я не любитель лишний раз под землю лазить, Яша. Належался уже под землей-то. Лучше бы на поверхности на что ни то занимательное глянуть.
– Ну в Глинки, в имение мое, слетаем. Хотя там, брат, занимательного немного осталось. И еще в Преображенское с Семеновским наведаемся. Помнишь, деревеньки подмосковные? Вспомянем, как в потешной роте у царя Петра службу начали. Теперь там, Рома, город городом, ничего уже не найдешь, не признаешь. Плац наш в Преображенском искал-искал, так не токмо не нашел, даже и не понял, где он был-то. Ландшафт местности поменялся, к ориентирам не привяжешься.
– Грустно все это, брат, – заметил Роман. – Хоть и не вылезай из-под землицы…
