С ней до сих пор экземпляр «Светской и духовной архитектуры». Она подвинула его к полоске лунного света, струившегося сквозь мрачное суженное окно, открыла и смотрела на хорошо знакомые иллюстрации, картинки города, каким он был в дни легенд, когда святые воины боролись с чудовищами на улицах. Внизу, в этом доме, воскрешают предания, сказала она себе, историю – мертвую и погребенную. Эти сказки о колдовстве и кошмарах никак не уживались с городом кофейных, газет и учебных часов, известным ей многие годы.
Голоса растаяли. По лестнице поспешили шаги и сгинули в хлопке дверью. Неясно, то ли она в доме одна, то ли ее оставшиеся надсмотрщики вели себя на редкость тихо.
Книга по-своему успокаивала. При чтении рассудок вновь погружался в университетские дни. Эладоре слышалось, как этот трактат ей читает профессор Онгент, а в его голосе играют удивленные нотки – переча тексту, придираясь к каждому предложению с невысказанными вопросами: Ты точно веришь прочитанному? А где доказательства? На какие доводы опираются твои соображения о прошлом? Она потерялась в книге, несмотря на то что читала ее сотни раз. Нашла убежище за тушью рисунков былых церквей и древних фундаментов, зарылась так глубоко в страницы, что уже не замечала под собой никакого шума, пока не стало слишком поздно.
Скрипнув, открылась дверь, и мужская рука плотно зажала ей рот. Это Линч – один из негодяев Синтера – опознала, пока он волок ее по лестнице. В переговорной комнате картина бойни – пришлось переступать через тела. Здесь лежала Айсиль с ножом в сердце. Рядом с ней другой труп, с лицом, разъеденным алхимическим порошком. Оцепенев, Эладора не могла наскрести храбрости сопротивляться или бежать. Ужасы проплывали над ней, словно она – стеклянное зеркало, отражала их, но не принимала в себя. Линч подгонял ее, то и дело оглядываясь, точно опасался погони, но на выручку не явился никто. Наружу, в ночь – и там их ждал экипаж. В карете двое. Одна – женщина в наколках, лицо вокруг носа и губ выпачкано запекшейся кровью. Голова ее болталась вперед-назад, глаза безжизненны. Второй – маленький человечек, взял Эладору под руку и принес извинения.
– Девушка, вы же не собираетесь творить глупости, например убегать? Сегодня ночью на улице опасно, поверьте. – Он высунулся и обратился к Линчу: – Удостоверься, что все они мертвы. И никто не сел нам на хвост, лады? Молодчина. – Линч склонил голову, достал пистолет и пошел назад, в лабиринт дома Синтера.
Человечек стукнул в крышу, и карета, тряхнув, пустилась в путь. Женщина тоже очнулась. Она облизала кровавые зубы и махнула на окно, вытянув пальцы. Стекло хрустнуло, соприкоснувшись с невидимой силой. Охранное заклинание.
– Я буду скучать по городу, – сказал сам себе мужчина, всматриваясь во тьму снаружи. Эладора заметила вдали пожар, темные контуры – наверное, бегущих людей, а может, кого-то еще. Позади, не близко, грохнули выстрелы – видимо, Синтер убит, а может, Линч, или они оба.
– Ты не… виноват, – проговорила женщина. Поддержка заклинания давалась ей нелегко: в глазах вспыхивали багровые мотыльки, оставляя на белках горящие звездочки, из носа опять пошла кровь.
– Ах, я старался, Мири. Еще как старался.
Мужчина полез в потертый сюртук и достал кулон на серебряной цепочке. Покачал на пальце, как талисман лозоходца, потом сунул обратно.
– Ну и вот, – сказал Хейнрейл, – последняя остановка, и дело сделано.
Кроме Крыса, живых существ в ночлежке нет.
Откуда он это знал – не смог бы озвучить. Но это определенно так. Он знал, что ползущие, придя на выручку Хейнрейлу, спустили с цепи колдовство, и дюжины людей погибли; знал, что за стенами и под полами комками холодеют грызуны, его тезки, – их сгубила волна психошока от заклинаний. Он знал, что все прочие бежали прочь с этого выгоревшего пространства.
На мосластых ногах он ступал меж тел убитых, переставлял копыта через лужицы растопленного воска. Там, на стене, мелом выведена надпись. ВОТ И ВСЁ. Он принюхался. Пахнет Хейнрейлом, хотя от запаха главаря ничего уже не шевелилось внутри. Отныне ему не до мелочных обид.
Он приостановился у одного разбитого воскового слепка и поднял треснувшее, оплавленное лицо гильдмистрессы Роши. Своим новым восприятием почуял затухающий след чар сродства, волшебную нить, соединявшую алхимическую аватару с чем бы то ни оставалось от создавшей ее женщины. Как и он, эта женщина исподволь изменилась под гнетом божественного, став чем-то новым.
Он отбросил лицо Роши. Отвлеченные рассуждения неуклюже усаживались в сознании. Голод, буквально – духовный голод, занял главенство над всем.
Пора поесть.
Он разломал одному трупу череп. Второму – ребра. Третьего понюхал – тело принадлежало карманнице, – он нацелился на одни только руки, обгрызая плоть, как с куриного крылышка. Под грязью и мозолями девичьи руки прекрасны, их искусная ловкость ее пережила. Даже когда заклятье ползущего ударило насмерть, она свернулась, пряча драгоценные пальцы. Крыс знал об этом.
В руках была заключена наибольшая доля ее души. Теперь она в Крысе.
Одно изменение цепляется за другое, так рушится туннель. Один падающий камень становится грязевым ливнем, а тот становится оползнем и погребает под собой целый подземный город. Чем больше он ест, тем сильнее растет голод. Изменения, обычно занимавшие у упырей века, происходили в минуты, пока он упивался веществом душ. Порой он останавливался и изблевывал из себя поток костей и мяса, наполнял и опустошал брюхо чаще, чем мог сосчитать. Он алкал не плоти, но ткани душ, а мясо лишнее. Кровожадную стадию упыриной жизни он прошел за одно извращенное пиршество свежей падалью.
Его череп хрустел и менял форму. Тело разбухало. Теперь от ударов его копыт сотрясалось все здание, а рога задевали потолок. В желтоватых глазах разгорался мертвецкий свет.
Уши чесались. Раздраженный, он потер ухо, и оно отлепилось и упало на пол.
Сейчас он слышал яснее, слышал завывания родичей под Могильником. Их стоны оплакивали ужасные страдания. Враг принес смерть бессмертным. Ползущие пошли войной на упырей и поубивали старейших.
Битва зрела сыздавна. И упыри, и ползущие кормились городскими покойниками. Упыри – провожатые, психопомпы, потребляли тела и уносили души в подземный мир, беря себе лишь каплю духовной силы, а остальное отдавали старейшим. Черви-трупоеды не несли мертвым покоя. Пожиратели захватывали себе души полностью. Обе стороны паразитировали на городе наверху, наживались на нескончаемых подношениях из трупов, не отданных безумным и ненавистным богам.
Но ползущие зашли еще дальше. Они нанесли удар не по одним упырям, но и по темнице под их охраной. Церковь посылала мертвецов в трупные шахты в уплату за вечную вахту упырей над заточением веретенщиков. Ныне их стража прервалась, и враг вырвался на волю.
В перестроенном мозгу Крыса не находилось места страху. Грозную опасность он воспринял с отстраненным изумлением.
Он взялся за новый труп. Мужчина, пожилой и толстый, заклинание спалило в золу его жидкую бороду, кишки вытекли наружу. Таммур, шепчет та его часть, что еще помнит. Он потянулся к воспоминанию, бесстрастно оценил его – так гробовщик обмеряет тело. Лакомым кусочком души Таммура, ее средоточием, будет язык, решил он, а еще печень. Он одной рукой вырвал начисто челюсть и высосал язык. Когти, острее кинжалов, отыскали печень. Он разглядел ее под кожей, налитую накопленной духовной энергией. И приобщил к своим непомерным запасам, а потом двинулся к следующему покойнику.
Когда он раздирал трупик ребенка, послышались тяжелые шаги. Шорох подхрамывающей ноги. Запахло каменной пылью с острым привкусом алкагеста. И рядом резкий, взволнованный щебет. Шелест платья.
Барсетка и Шпат.
Войдя в комнату, каменный человек издал шум ртом. Крыс попытался вспомнить, как действует человеческая речь, но память о языке осела в глубине мозгов, зарыта под накопленной тканью душ несчетных мертвецов. Его язык отныне длинный, змеевидный, приспособленный не говорить, а вылизывать серое вещество из-под крышки черепа и высасывать трубки костей. Молодая упырица – хоть и старше его, напомнил он себе, – знакома с обычаями надземья.
