обнимаю своего личного ненормального. Но это определение уже не кажется мне правильным.
- Завидуют тому, что мы можем любить, прощать, верить… Они хотят, чтобы мы были такие же, как и они… Хотят, чтобы мы погибли так же, как и они… Ведь сами знают, что обречены…
Вздрагиваю, когда слышу за дверью вопль, прижимаясь ближе к Матвею, дрожа от ужаса. Слышу, как ровно бьется сердце парня, что спокойно обнимает меня и говорит все эти необычные вещи.
- Они же не войдут к нам? – пищу что-то, проговаривая, сквозь дрожь, словно от холода.
- Нет.
- Ты это точно знаешь?
- Верю…
И я верю… Верю Матвею. Мне сейчас нужен тот, кто скажет, что все будет хорошо. Я никогда не была утешена так, как сейчас, никогда мне не верили, что я боюсь, что мой страх имеет основания. Мне не говорили слов, что поддержат мой дух, были только слова, что говорили обо мне, как о ненормальной. В самых жутких кошмарах своей жизни – я была одна, даже, если рядом были родные… А теперь, я получила заботы, поддержки и утешения от парня с психическими отклонениями больше, чем от своих родных… От этого хочется плакать.
Плакать от тепла, что я сейчас испытываю… От того, что меня поняли… Что поддержали… утешили… Меня спасли… И все-таки одна слеза предательски стекает на грудь Матвея. Быстро ее вытираю.
- Прости… Я знаю - плакать нельзя… - пытаюсь себя успокоить скорее, ведь они могут почувствовать мои слезы. Какая же я глупая, я нас погублю… Но не успеваю додумать.
- Это теперь не слезы страха и отчаяния, - спокойно, даже безмятежно, говорит Матвей и стирает большим пальцем слезы на моей щеке. – Это другое… - вот почему он все чувствует, все знает… Согревает… Рука Матвея скользит к моим поджатым ногам, накрывая мою ледяную ступню теплой ладонью, согревая… Я и не поняла, что сильно замерзла…
Страх растворяется. Гул на заднем фоне уже не пугает. Это сейчас не важно... Мне не страшно…
Я тоже верю.
***
Очень яркая мелькающая картинка… Светло, до оранжевых пятен. Тепло… Тепло, которое ласкает нос и щеки.
Разлепляю глаза, теряясь на секунду и пытаюсь понять, не сон ли это. В распахнутое окно светит золотое утреннее Солнце, согревая меня своими лучами, играя бликами сквозь деревья. Свежий теплый воздух проникает, согревая.
Неужели… Я не понимаю сейчас, почему чувствую такую безмятежную легкость в душе. Словно там нет груза, словно душа стала невесома, и теперь мне легче ее нести в своем теле. А еще я накрыта белой рубашкой Матвея…
Поворачиваюсь, осматриваясь. Это комната – некий кабинет, есть книги и рукописи. Но Матвея нет. Надеваю его рубашку, которая мне почти до колен, и подхожу к окну. На небе ни облачка. Вот это да! Получается, Солнце еще не скоро скроется. Давно ли оно светит? Дома ли Матвей? Лучше пусть будет дома.
Слышу его шаги, оборачиваюсь. Не хочется отходить от окна и терять теплые лучи. Дверь комнаты открывается, и на пороге показывается Матвей. Рукава его рубашки подкатаны, а сам он выглядит… лучше… живее… но…
- Доброе утро, Матвей, - отмираю первая, возвращая его задумчивый взгляд, который проникал мне прямо в душу, а теперь смотрит в глаза. – Как… Как ты себя чувствуешь? – мнусь теперь с ноги на ногу, поправляя на себе рукав его рубашки.
Но Матвей не отвечает. Осматривает меня еще несколько секунд, а потом, промаргиваясь, выходит из комнаты. Слышу его шаги и звук закрывающейся двери его комнаты.
Выдыхаю. Спасибо, Матвею, что опять напомнил мне, с кем имею дело. Я не обижаюсь, не чувствую горечи или досады, я просто начала забывать, что Матвей странный… Особенный… Не понятно почему, но последнее определение душевного состояния Матвея меня радует и веселит в хорошем смысле.
Выхожу осторожно из комнаты, полностью готовая к тому, что могу увидеть хаос, который вчера могли устроить эти… не знаю, как их назвать… не хочу… Как и не хочу вспоминать. Но, на удивление, все выглядит нетронутым и неповрежденным. Только ведро с водой и тряпкой стоит неподалеку. Матвей убирался?
Проскальзываю в свою комнату, она тоже без видимых изменений. Принимаю прохладный душ… Жаль, но теплой воды нет. А еще я не прекращая думаю о Матвее. Что сегодня с ним? Может уменьшенная дозировка лекарства так повлияла? Или что-то произошло…
Слышу громыхающие звуки, которые, кажется, доносятся из кухни. Быстро одеваюсь и выбегаю в коридор. Хочу направиться к кухне, но замечаю краем глаза, что из комода, стоящего рядом с входной дверью, что-то торчит. Подхожу, аккуратно отодвигаю ящик, и наполняюсь горечью… Котомка… Я вижу котомку, точно такую же, как и у тех странных путешественников.
Сердце начинает колотиться, я задвигаю ящик онемевшими пальцами, не дыша. Я могу поклясться, что этой вещи не было. Я вчера гипнотизировала дверную ручку, но и смотрела на этот комод… Горько сглатываю…
«Куда ты собрался, сумасшедший?!»
Разворачиваюсь, унимая свою горечь и какую-то обиду, непонятно откуда взявшуюся, и твердым шагом направляюсь на кухню. Где уже вовсю хлопочет Матвей. Не смотрит на меня, сосредоточен.
- Матвей, все хорошо? – спрашиваю, словно стены в этой кухне. – Матвей, - зову его, подхожу ближе к нему, прикасаясь ладонью к его руке. Он замирает, поворачивая голову немного вбок. Вижу, как вздыхает.
- Там такое яркое Солнце… - говорю, стараюсь, чтобы мой голос звучал бодрее… - Может выйдем в сад?
Матвей все так же, не оборачиваясь, кивает и направляется на улицу. Спешу за ним, а самой хочется кричать. Но я сдерживаюсь. Матвей ведет себя странно даже для себя. Хотя, что я могу знать?! Догоняю его уже в саду. Он стоит напротив грядок со спаржей. Росток, что так отчаянно спасал Матвей – засох.
- Здесь можно выращивать не только спаржу… - говорит безэмоционально, словно биоробот. А я схожу с ума от диссонанса, от этих эмоциональных качелей. – Семена есть в садовом домике…
- Зачем ты мне говоришь все это? - мой голос дрожит. Что он задумал… вводит меня в курс дела? Для чего?
Матвей не отвечает и не смотрит мне в глаза. Напряжен до сжатых кулаков.
- Матвей! – обхожу его, заглядывая в глаза, которые будто все решили. – Что происходит? Ты…
- Ты можешь гулять, когда… светит Солнце! – на миг его голос дрожал. Матвей научился сдерживать эмоции?
