как велел летчик — «22».
Дело сделано. Я отошел, полюбовался. Надпись особо не выделялась, но и была вполне себе заметна. Я выбросил кирпичный огрызок, отряхнул руки, сел на велик и вернулся к собору. Теперь как бы сообщить летчику, что задание выполнено.
Глава 12
Без интервью
К русскому летчику мы поехали следующим утром. И совершенно не по моей инициативе. За нами с Феликсом пришла машина от Лингарда, тот самый «Хорьх», за рулем был Швабе, мы поехали в комендатуру.
— А кто-же остался за главного там, в замке? — спросил я.
— Главных у нас хватает. Работать некому, — буркнул Швабе всем своим видом показывая, что к общению не расположен. Но видно было, что настроение у него очень даже гут…
Лингард в гражданском костюме стоял у дверей комендатуры, рассеяно слушал какого-то испанского офицера. Увидев нас с Феликсом, улыбнулся, движением руки офицера отпустил.
— Ну что, юные чемпионы, слышал, с вашей легкой руки на аэродроме были большие велогонки? — сказал Лингард. — Ну ничего, я не против. Правда, военный аэродром — не лучшее место для велогонок, на него ведь мог быть авианалет.
— Они теперь не летают на наши аэродромы, господин оберст, — влез с комментарием Швабе. — Боятся наших молний. А теперь, когда новый взвод почти готов…
Лингард глянул на Швабе так, что тот словно стал меньше ростом. Видимо, сообразил, что сболтнул лишнего. А оберст снова повернулся к нам и сказал:
— Пауль, Феликс, я очень ценю ваши способности. Вы должны мне сегодня помочь. Русский согласился с нами сотрудничать. Он знает, что у себя на родине он уже предатель. Его не простят. Даже если обменяют на немецкого летчика, его обязательно расстреляют. Это в лучшем случае. Сталин не прощает изменников. Сейчас у русского есть утвержденный список с ответами на вопросы журналистов. В них нет ничего для него позорного. Он их прочитал и согласился их озвучить. Теперь я хочу знать, намерен ли он озвучить их, или задумал какой-то фокус? В принципе, от этого мало что изменится, но хотелось бы быть готовым. Ну что, попробуем посмотреть, что он задумал?
Я кивнул, Феликс тоже.
— Второе, — продолжил Лингард. — Мы уже говорили, что у него есть дар, подобный нашему. Я хотел бы разобраться в его сущности и происхождении. Пауль, может, попробуешь «поиграть» с ним? Как ты это делал с доктором Вебером. Ты меня понимаешь?
— Мысленно показать ему картинки из прошлого и предложить взамен показать свои?
— Вот именно. Только я хочу, чтобы вы с Феликсом это сделали вместе. Так же легче, верно?
Я кивнул. Вместе так вместе… Кажется, Лигард мне по-прежнему не очень доверяет.
— Что это вас так много? — рассмеялся летчик, когда мы все вошли в допросный кабинет.
Я обратил внимание, что обе руки у него теперь свободны, а на ногах — яловые офицерские сапоги.
— Так и вы — личность значительная. Скоро вас увидит весь мир! — пообещал Лингард. — Я бы хотел лично убедиться, Валерий, что наши договоренности остаются в силе, и вы не затеяли устроить какую-нибудь глупость.
— А смысл? Вы правы, офицер, в нашей стране не любят перебежчиков и попавших в плен. Невзирая на причины…
Они продолжили общаться, летчик говорил на вполне приличном немецком, а я прикидывал, как предать ему, что сообщение на стене о дате, времени и месте я передал.
Устраивать «зависание» в кабинете с Лингардом я не рискнул. Да и необходимости особой не было. Мне достаточно было встретиться с летчиком глазами и легонько кивнуть. Он все понял.
— Теперь поговорим о вашем будущем, Валерий, — предложил Лингард. — Какую страну вы выбрали для проживания после того, как условия нашей сделки будут выполнены?
— Италию, — сказал летчик.
— А почему не Германию? В Германии ценят хороших пилотов. Вы могли бы преподавать летное дело.
Вот это Лингард сказал зря. Тут и без всякого дара было понятно, что не видать русскому летчику никакой Италии, как своих ушей. Но Лапшин, видимо, просто решил подыграть:
— В Италии тоже можно преподавать. Я слышал, там ценят летчиков. И русских не называют свиньями. К тому же там тепло, персики и Колизей. С детства мечтал посмотреть.
Лингард рассмеялся.
— Да, но… В Италии вряд ли оценят ваш особый дар, вы меня понимаете, Валерий? Хотя дуче тоже быстро учится. Смотрите, вы уже знакомы с этими ребятами. Они тоже уникальны, как и вы. А это простые немецкие школьники. Они учатся в элитной школе на полном государственном обеспечении. У них есть собственные велосипеды! У нас умеют ценить дар.
— Допустим, и что я должен сделать?
— Попробуйте пообщаться с ними без слов. Телепатически. Хорошо?
— Ну давайте, попробуем, — пожал плечами летчик. — Правда, не знаю, что это даст, ну хоть какое-то развлечение. А то в тюрьме, признаюсь, скучновато…
Мы договорились с Феликсом показать летчику что-нибудь из событий вчерашнего дня. Причем, это Феликс предложил. Прям очень удачно! Я и вспомнил. Очень подробно, и про лихие велогонки летчиков по бетонке, и про «Ласточку» в конце аэродрома, и про ручку от двери под задним колесом. Еще я вспомнил зенитку на холме и вырытую в земле около диспетчерской щель от авианалетов.
И еще я очень подробно представил нашу школу и дорогу к ней, как мы ехали на велосипедах, где поворачивали, как нам весело было.
Не уверен, все ли летчик разглядел, но взамен он показал нам тесную камеру в подвале с зарешетчатым окнонцем и вертухая, который ставит на стол миску с малоаппетитным на вид варевом. Шутник…
— Ну что? — спросил Лингард, когда мы вышли на улицу.
— Он не верит, что его отпустят жить в Италии, — сказал Феликс.
— Это понятно, — кивнул Лингард. — Я про другое. Он не собирается бежать по дороге на аэродром? Засады не будет? Что он собирается сказать журналистам? Он скажет все, как договорились?
— Так далеко в свои мысли он меня не пустил, — ответил Феликс. — Он все время показывал свою камеру в подвале.
Лингард повернулся ко мне.
— Ну а ты?
— Мне тоже он показал свою камеру, но это скорее намек, что после заключенной договоренности с ним могли бы обходиться лучше. Условия содержания, еда… Ему дают очень плохую еду.
—
