Вновь очутились перед кучей древесного неликвида – подгорбыльной доски с ярким запахом смолы и сока. Прямо за ней в покосившемся заборе оказалась калитка. Чуть выше, между стволов яблонь, виднелась крыша с гнездом аиста. В плетёной из осоки корзине уютно расположились две металлические птицы, первая – крупнее, видимо, олицетворяет самца – стояла в гордой позе, подогнув левую лапу, вторая – изящная аистиха, клюв шпилем задран в небо. У аиста глаза большие, чёрные, у неё тонкий прищур, острый розовый клюв. Он танцует, она поёт. Вот такая бесхитростная попытка наполнить дом счастьем, семейным уютом.
– Чего Сашка-то не приехал? – спросила женщина обиженным голосом и ласково улыбнулась. Ей понравилось, что вопрос заставил Асю подпрыгнуть от неожиданности. – Я думала, он сам приедет.
Она несколько секунд смотрела на Асю, затем у неё дрогнули губы, сморщилось лицо. Словно пряча слёзы, она отвернулась, грудь перегруженной баржой колыхнулась следом.
Ася почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Она попыталась обогнать тётку, но ударилась боком о забор. Оба глухо застонали.
– Не шибко торопись, я на пердёжной тяге, – ухмыльнулась тётка и обернулась к Асе. – Не признала?
– Гульназ? – осторожно заглянула ей в лицо Ася.
– Она самая. – Чуть дотронулась до головы, словно хотела привести доказательства. Но от роскошной косы остались только клочки волос. – Вообще-то, я в народе зовусь Любкой. Гульназ меня звали только в вашей семье. – И снова этот танец рук, раскрытая ладонь, веером расставленные пальцы. Да и движения какие-то ажурно-веерно-волнистые.
Ася печально узнала эти розовые пальчики, нежные и тонкие, как у ребёнка. Безумная дисгармония: молодой цвет рук на фоне серого лица с пятнами тлена. Ася потянулась, погладила бледные ноготки, но тотчас же, испугавшись своей смелости, отдёрнула руку.
С минуту обе стояли и ничего не говорили.
– Да, я немного изменилась, – выдохнула Гульназ. – Ты скажи, изменилась?
Ася уклонилась от прямого ответа.
– Столько времени прошло.
– И поэтому ты меня не узнала? Или сделала вид, что не узнала?
– Когда? – вскинулась Ася. – Когда я тебя не узнала?
– Вы же подходили к забору. Постояли и ушли.
– Так тётка в трусах – это ты?
– Ну дак а кто же?
– Но как? – тихо прошептала Ася, – Сашка говорил, что ты погибла… сгорела у себя в доме, э-э-э… тебя похоронили.
– Разве ж это похороны? – буркнула Гульназ. – Как собаку, кинули в яму, крест поставили, а я, между прочим, мусульманка.
– Дядь Гена, – обернулась Ася к нему. – Это Гульназ. Первая Сашина жена.
Дядя Гена от удивления открыл рот, бросил долгий многозначительный взгляд на Гульназ и уже хотел спросить, но Ася остановила его взмахом руки. Да она знала, о чём он думал. Ей и самой не терпелось как можно быстрей узнать про бутылки с золотом. Но сдержалась, заставила себя не торопиться. И дядя Гена гордо повёл плечами, он не любил церемониться с алкашами, а тем более с алкашками, которые для него были хуже бродячих собак. Чтобы не выдать своё презрение, одним движением сорвал пучок травы, стал медленно отряхивать пыль с брюк и ботинок.
– Вот и ладно, – чему-то улыбнулась Гульназ и оживлённо спросила: – А это и есть дядя Гена из Ташкента?
Рука дяди Гены замерла, он выпрямил спину. Он смотрел на неё в упор, а его большие и грустные глаза светились растерянностью.
– Так, значит, это я тебя ненавижу? Это из-за тебя моя жизнь пошла наперекосяк? – гордо сказала она и пошла прочь.
Дядя Гена оглянулся по сторонам, словно пытался увидеть другого человека, которому предназначались эти резкие слова. Он чувствовал себя бессильным что-либо понять, задумчиво и грустно смотрел вслед удаляющейся сутулой спине Гульназ.
До слуха Аси долетели дрожащие звуки открываемой калитки. Они жалобно плутали в знойном воздухе, переплетались с шумом деревьев и удачно гармонировали с гулким жужжанием пчёл. Одна из пчёл повисла перед носом. Ася вздрогнула, прибавила шагу.
Гульназ держала калитку и ждала, когда гости пройдут во двор.
Ася быстро проскользнула, дядя Гена притормозил, сжал губы, нахмурился.
– Откуда меня знаешь? – Заметив, что она его не слышит, придвинулся ближе, думая, что таким образом достучится до неё или напугает. Обычно такой взгляд на баб действовал убийственно. Пусть лучше испугается. И тотчас представил, как она колотится вокруг него, захлёбываясь слезами, и вся дрожит от страха. Он даже отступил на шаг, словно она уже валялась у его ног.
Гульназ стало не по нутру, что гость вдруг перешёл в плоскость неприятия, где был обречён на поражение.
– Идёшь? – Гульназ выдержала его взгляд. – Не уговариваю.
Своим поведением Гульназ застала его врасплох. Не понимая, как себя вести, развернулся, пошёл прочь, но, отойдя шагов на пять, круто вернулся, прислонился к двери калитки, словно пытался удержать.
– Давай не будем ссориться? – постарался сказать ласково и добро.
– Кто ж против! – хмыкнула Гульназ, прошла во двор. – Я за самоваром, а вы проходите в дом, открыто. Живу без ключей.
Ключ! Ключ! У Аси от этого слова сжалось сердце, словно Гульназ открыла дверь в детство…
Зима, 1976
Как золотую медаль, Гульназ повесила ключ на шею Аси.
– Не звони больше, Юлька просыпается.
Придётся привыкать к новой ноше. Противно, конечно. Вдруг кто в школе увидит.
– У каждого ребёнка есть свой ключ, вот только как его использовать, не всем ведомо. Один ребёнок запирается от взрослых, другой открывает свои горизонты. Есть дети, которые теряют, а потом маются в поисках… – стала философствовать Гульназ.
Началось! Начиталась книг, теперь пихает знания куда надо и не надо.
– Я своим открою «Театр на коленке», – буркнула Ася и заправила ключ под ворот школьного платья.
– На коленях? – удивилась Гульназ.
– На коленке. Маленький провинциальный театр, настолько маленький, что может уместиться на коленке.
– Ничего себе! – Гульназ внимательно посмотрела на Асю, словно увидела впервые.
Всем, конечно, смешно от такой причуды, но Ася упряма в своей мечте. Бархатные кулисы, красные кресла, сцена со скрипом. Сцена должна быть обязательно со скрипом. Ася будет ходить по доскам, а они будут нежно отзываться.
«Кто там? – обернётся героиня и, увидев “его”, обронит белый платочек. – Ах!»
Кого «его»? Это не важно. Пусть это будет принц, лётчик, вертолётчик…
«Он идёт. Доски: скрип-скрип-скрип… Сердце: тук-тук-тук…»
Смешно, правда? Но именно так Ася слышит и видит свой театр.
Ася ни разу не была в театре, но ей кажется, что всё должно быть именно так.
Два раза в неделю по радио шёл спектакль: «…В некотором царстве, в некотором государстве… – на берегу злой речушки стоял одинокий домик… – хозяин ушёл на войну и не вернулся…» Слушала долгими зимними вечерами, включала своё неуёмное воображение. Иногда фантазии уносили Асю далеко за границы пьесы. Часто, не дождавшись окончания, засыпала, утром домысливала, помогала действием. Набросив на табурет платок, с одного края обустраивала театральный занавес. Катались машинки, скакали динозавры, оживали куклы. На сцене всегда два персонажа: один постоянный, другой приходящий. Первый, покачиваясь маятником, говорил путаные монологи, второй бесконечно устраивал конфликты, и герои начинали пихаться, толкаться. Орали до тех пор, пока не приходила недовольная Гульназ. Она громила театр, табурет уносила на кухню, платок – в шкаф, а игрушки – в коробку.
Ася обижалась и крутила ручку патефона, ставила старую пластинку на семьдесят восемь оборотов. Без раздумий и сомнений, назло Гульназ крутила её нелюбимую песню, хотя в доме имелись и другие пластинки: на татарском – про солнце, домра с оркестром, Шаляпин «Эй, ухнем!», Утесов и другие.
«Валенки да валенки… – пела Русланова хриплым, визгливым голосом. – Ой, да не подшиты стареньки…» Иголка тоже старенькая, оттого и звук поганый.
