Ася с трудом открыла глаза:
– Я…
– Аська! Боже! Асечка! Что с тобой?
От её крика заплакала Юлька.
– Щас, щас, вызову скорую, – стала натягивать кофту Гульназ.
Ася мгновенно выздоровела. В скорую звонить не надо. От всех потом попадёт, особенно от Сашки, влетит по-братски мощно, без стеснений.
– Так умирает всадник.
– Какой всадник? – У Гульназ никак не получалось надеть кофту. Руки тряслись, и вдобавок Юлька опрокинулась на спину – шандарахнулась головой об ковёр на полу.
– Твой любимый герой из песни, – торопливо пояснила Ася, стараясь успеть выложить информацию до первого крика Юльки. Юлька пока молчала, словно соображала, как заорать – громко или во всё горло.
Есть, наверное, ещё доля секунды, чтобы похвастаться Гульназ своим шедевром.
– Ужас какой! – вздрогнула Гульназ, увидев красную реку, которая начиналась от груди всадника и, витиевато изгибаясь и расширяясь, проливалась за край бумаги.
Видимо, Юлька решила заорать во всё горло, для этого она вдохнула полной грудью и широко раскрыла рот.
– Ты моя киса, – трясла Гульназ Юльку. От этого рёв Юльки получался каким-то булькающим и прерывистым.
Ася, дождавшись, пока Гульназ успокоит Юлькин рёв до монотонного хныканья, спросила:
– Похоже?
Гульназ прижала Юльку к груди, словно пытаясь оградить от рисунка.
– Ты уверена, что именно так надо?
– Так жалостливее.
– Ты… это… выбери своего героя, – пробормотала Гульназ. – Ну, там, кого-нибудь из сказки. Помнишь, ты говорила, что тебе нравится Иван-царевич. Замуж за него хотела.
– Я? Замуж за Иван-царевича? Бред какой-то! – возмутилась Ася и заметила, как Юлька тянется к хрустальным подвескам торшера.
Да, она видела, но не думала, что так будет. Юлька потянула, и торшер грохнулся. Хрустальные подвески брызнули по комнате, на диван, кресло. Юлька сидела на руках Аси и, вылупив глаза, держала уцелевшую подвеску. Через секунду она засмеялась. Громко!
Всё-таки у Юльки какая-то заторможенная реакция. Гульназ собирала стекло, подметала пол, а Ася думала над своим героем. Полистала книги, сходила к Верке Сковородкиной, к матери на работу. Маминого Тимура Ася уже рисовала, а Верка своего героя не выдала и вообще сказала, что такое задание – для малышей – она выполнять не собирается. Вот Верка всегда так: хочет – рисует, не хочет – не рисует. Ася так не может, она не такая смелая.
Тогда Ася включила телевизор, решила: что первое увидит, то и нарисует. Диктор вещал о юбилее знаменитой балерины, показали сцену из спектакля «Лебединое озеро». Лебедь махала крыльями и утомительно долго умирала.
Ася нарисовала большую сцену Большого театра. Большая сцена на весь лист бумаги, по краям ниспадающие бархатные кулисы, а в центре маленькой мухой – умирающая лебедь.
Чтобы было жалостливо, чуть-чуть добавила густых алых красок.
И вновь Гульназ опупела от красной дорожки, которая начиналась от груди лебедя. Струйка рождалась тонкой, постепенно увеличивалась, широким потоком пропадала за краем сцены (листа).
– Аська, не тупи… – Гульназ сжала тонкие пальцы в кулачки. – Нарисуй Машу.
Теперь Ася задумалась. Маша из сказки «Маша и Медведь» вроде удачная идея. Представила, как Медведь несёт Машу в коробе, а следом, как разбросанные пирожки, тянется кровавый след. Ой, опять что-то не то. Красные пирожки Гульназ точно не понравятся.
– Нарисуй про Золушку, – посоветовала Гульназ.
И Ася нарисовала Золушку со стрелой Амура в сердце. Теперь Гульназ прикусила губу, промолчала.
Может, спросить у отца? «Времена меняются», – скорее всего, ответит он и уйдёт в свою комнату, а Ася останется в своём проходном зале.
В принципе, такое скупое внимание родителей Асю вполне устраивало, потому что теперь у неё была Гульназ. Простила её внезапное появление в квартире, когда они с декретных денег купили Асе детскую мебель для пупсика: кресла, шкафы, диваны. Эта роскошь стоила четыре рубля двадцать копеек, родители дороже рубля игрушки не покупали, да и то на день рождения. Ася об этом мебельном гарнитуре знала всё, потому что подолгу стояла в магазине и даже не мечтала. А тут на тебе. У Аси от такого счастья слёзы навернулись.
– Я тебе говорила, что понравится, – хвасталась Гульназ мужу и обнимала Асю.
На конкурсе «Мой герой» было четыре Золушки, семь Русалок Андерсена. Была ещё пара незнакомых картинок. Ася нарисовала Гульназ с Юлькой на руках. Все странно смотрели на Асю, сравнивали её картинку с образом Девы Марии. Никакой Девы Марии Ася не знала и очень переживала, что ей не дали первое место. Первое место получила Ритка Терн, которая нарисовала памятник «Рабочий и колхозница». И вовсе не похоже…
Глава 13
Бутылкография
Июль, 2008
Дом был пожилым и усохшим, со старыми ранами недомоганий, скрипучим характером. Он очевидно проигрывал борьбу со временем. Шершавые, изъеденные брёвна, обвалившаяся оснастка, кривые окна – всё это лишний раз доказывало, что дому уже тяжело жить, и ещё сложней – принимать гостей. Только из-за тёплого внутреннего мира, которым его одаривали сердечные люди, он ещё держался, открывал двери. Он, как никто другой, знал, что бездомный человек быстро пропадал, превращался в пустоту.
Кажется, нутро дома подверглось артобстрелу. Или разгрузилась мусорка? На веранде стояли три корпуса разобранных холодильников, каждая щель была забита тряпками, ношеной обувкой, сломанными игрушками. Кругом валялись размётанные шнуры, шланги, вёдра. В потолок упирались заклеенные скотчем коробки.
– Заходите, – прокричала Гульназ из дома. Показалось, будто от её голоса коробки угрожающе пошатнулись.
– Осторожно, – предупредил дядя Гена и понял бесполезность своих слов.
Они перешагнули высокий порог, заглянули в дом – и здесь хаос, но уже другой, бутылочный. Всё пространство занимали разнокалиберные штофы, чекушки, Чебурашки. Если бы не грязь и пыль, то дом можно было назвать музеем бутылки или бутылочным царством. На телевизоре стояли квадратные фуфыри, под кроватью – пара пузырей, вокруг печки – россыпь флаконов. На подоконнике среди высоких склянок примостился грязный бюст Ленина. Красная вязаная шапка наползла на левый глаз, нижняя губа сколота, отчего казалось, будто вождь подмигивал или косился в сторону оранжевой утки с прорезью на спине. «Ну же! – криво улыбался вождь. – Вот сюда киньте монету – за просмотр экспозиции».
К окну примыкал шкаф без дверей, на полках царило стеклянное разнообразие.
– Это она! – вдруг обрадовался дядя Гена, и, опрокидывая вещи и бутылки, которые попадались на пути, подскочил к шкафу, схватил квадратную, с витиеватой металлической чеканкой бутылку. – Вот же моя чекань!
Он бесконечно заглядывал в горлышко, переворачивал, тряс бутылку, уже понимал, что она пуста, и всё равно этому не верил. Искренне уповая на шанс, что оттуда выпадет хоть малюсенькая капля надежды, он глазел по сторонам и ждал, что заговорит бутылка, а она молчала. Молчали все и всё. Молчание затягивалось, словно предлагало культурно сформулировать слова, которые имели жизненное значение для человека из Узбекистана. Губы его улыбались. Он смотрел на бутылку и ждал. Он готов был ждать бог знает сколько времени: верил, что она всё точно знала, и она знала, но не могла сказать.
Гульназ полулежала в кресле и внимательно следила за гостями.
– Где? Где монеты? – Обернулся он к Гульназ, сотрясая бутылкой, как гранатой. – Вот здесь было сто монет!
– Я их пропила, – честно созналась Гульназ.
– Не лопнула? – съехидничал дядя Гена.
– Не одна, конечно. С друзьями. Знаете, сколько у меня сразу появилось друзей? Вся Губаха! Вся! С горами, лесами и шахтами. Все меня сразу полюбили и возблагодарили Аллаха, что я есть на свете. Полгода пили. В пьяном угаре зима пролетела как один день. В пятницу осенью начали, в воскресенье весной закончили. Так это, значит, я тебе должна за этот праздник жизни? А я всё голову ломаю, откуда у Мурзиных золото. Сашка, что ли, подсуетился? А ведь могла догадаться, что ноги растут из Ташкента. Конечно же, от дяди Гены. Машина от него, квартира от него, развод от него.
