мягка. Так нет же! Худа, длинна. Дунешь, и переломится. Одни глазюки только и полыхають.
— Помог я ей. Верну сейчас домой и дальше в путь отправлюсь.
— И куды наладишься?
— Куда дорога позовет, отец…
Пока в бане парились и разговаривали, Дуня при поддержке Агаши выпила молока и сбросила на огонь нацепленное в сгинувших деревнях.
Пока она пила, Агаша посадила на лежанку спасенную кроху, а заодно и бжутку и маленьким домовым. Раскрошила им пирога и поставила плошку со сливками.
Молоко Дуне помогло. И все же собраться с мыслями удалось не сразу. Никогда еще Дуня не чувствовала себя такой вялой и рассеянной.
Кое как стащив с себя пижаму и лапти, она затолкала их в топку и зашептала, изо всех сил стараясь не сбиться:
— Батюшка ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь. Будь ты кроток, будь ты милостив! Как ты жарок-пылок, обжигаешь, палишь в чистом поле травы и муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья… Тако же я молюся и корюся тебе-ка, батюшко, царь-огонь, — жги и спали с меня поналипшее-понаприхваченное! А с ними и все скорби и болезни, и страхи и переполохи…
Пламя ухнуло, принялось громко трещать да гудеть. Пригревшаяся на лежанке малявка испугалась и всхлипнула во сне. Дуня потянулась было ее погладить, но Агашка подала ей свернутую в комок паутинную шаль и корзинку.
— Бросай и их следом.
— Зачем?
— Бросай! Все, что с собой принесла, нужно спалить!
Дуня неохотно приняла вещи, а малявка наверху снова захныкала. Когда Агашка отвлеклась, чтобы ее успокоить — Дуня быстро зашвырнула корзинку в печь, а комочек спрятала подмышку. Отчего-то жалко было расставаться с добытым Монахом сокровищем.
Чуть позже, облачившись в чистую рубаху и намотав на ноги мягкие онучи из потемневшего льна, Дуня подвязывала лапти и слушала откровения колдующей над настойкой Агаши.
— Поспешать вам надо в свои края. Потому в баню не пойдешь. До дому дотерпишь. Вербена поможет продержаться. А дома и стены пособят.
— А я бы в баню сходила, — смыть с себя грязь Дуне очень хотелось.
— Дома сходишь. Ты много здесь своего отдала. Да и кровь мизгирева в тебе. Промедлишь — может не отпустить. Навсегда здесь останешься! — Агаша перелила в ковшик из чугуна слегка розоватую жидкость и поставила его на стол перед Дуней. — Пей до дна! Вербенку Мелентьевна собирала. На добро заговаривала. Ей все травы подчиняются.
Поблагодарив, Дуня стала отпивать по глоточкам горячий настой, явственно ощущая, как постепенно проясняется голова и возвращаются силы.
А сама все думала про мизгиреву кровь. Откуда Агаше известно про такое?
— Да уж известно. Молчи! Не спрашивай. Все одно не отвечу. И вот еще — о нем больше не тоскуй, поняла?
— О нем? — Дуню бросило в жар. Как можно невиннее, она переспросила. — Ты про мизгиря?
— А то ты не поняла. — усмехнулась Агаша. — Не про тебя Монах. И ни про кого. Сам по себе он. Бобыль. И ты бобылка.
Эти слова неприятно резанули по сердцу, и Дуня с вызовом спросила:
— А ты?
— И я такая же. Заказано нам обычное бабье счастье. Да и не надо его… Все выпила? Поешь теперь.
Агашка выставила на стол коричневый пирог с подсушенной растрескавшейся коркой. Из-под нее пахнуло луком, гречневой кашей и чем-то неопределяемым, незнакомым.
— Сама пекла. У меня пироги хорошие выходят. — усевшись напротив, подперла рукой щёку. — Да ты сама скажи — нравится тебе али нет?
Дуня сначала хотела отломить кусочек, но побоялась, что начинка рассыплется — и откусила. Тесто показалось жестковатым и грубым, смешанная с какой-то непонятной крупой гречка не до конца пропаренной.
С трудом доев пирог, Дуня все же решила его похвалить. Но от второго уже наотрез отказалась. Желудок и без того был полон.
Агашка настаивать не стала, вдруг напряглась, помрачнела лицом и, подскочив к двери, подставила под нее кочергу. Начала ее поглаживать и беззвучно шептать. Дуня сначала не поняла, что происходит, а потом услышала шорох и тихое царапанье. Кто-то пытался проникнуть в дом. И это были не Монах с дедом.
Удары усилились. Кто-то открыто стал ломиться в дверь. Агашка налегла на кочергу, продолжая шептать. Испугавшись, что одна она не справится, Дуня подбежала помочь. Положила ладони на теплое дерево, пытаясь почувствовать — кто там, снаружи. Длинный загнутый коготь просунулся в щель, едва не задев ее руку. А потом дверь на секунду сделалась прозрачной, и Дуня увидела с той стороны чудовище на четырех лапах, со звериным телом и лепившейся к нему несуразно маленькой, наполовину лысой женской головой.
Росомаха! Откуда она в Перге?
— По твоим следам пришла, — шепнуло рядом. — И круг не удержал. Давай на нее пыхнем огнем. Ты сможешь?
— Постараюсь… Смогу!
Дуне уже доводилось делать что-то подобное. Напрягшись, она представила, как в ладонях собирается жар, как становится все более осязаемым и плотным. Агаша тем временем тоже приникла к двери и зажмурилась. А потом резко взмахнула рукой и выдохнула из себя сгусток огня! По ее знаку, собравшая жар в комок, Дуня тоже швырнула его вперед, и росомаха с той стороны взвыла! Мощной волной ее снесло от дома, огонь опалил шерсть и ожег лицо чудовищу. Жалуясь и проклиная ведьм, оно убралось в ночь, но Агаша не сразу отважилась выглянуть и проверить это. Подождала немного, и только потом сыпанула в щель солью и распахнула дверь.
— Сильно ты у нас наследила. — прошептала, вглядываясь в черноту ночи. — Если богинка следом за росомахой придет — нам ее не остановить.
— Не остановить. — Дуне представилось видение из тумана, и она вздрогнула. — Я хоть сейчас домой! Но как мы туда попадем без бомки?
— Как сюда попали. Вот погоди. — захлопнув дверь, Агаша прошла за печь, чем-то погремела, повозилась и вынесла обернутое в холстину зеркало.
— От колдуна мне досталось. Вместе с топором и чудиками. Знакомо?
Она убрала холстину, и Дуня пораженно выдохнула — перед ней на столе лежало то самое зеркало! С узорами из цветов и листьев, и парой восьмиугольных звезд, побольше и поменьше.
— Откуда…
— Говорю же — колдуново наследство. Сейчас из бани мужики вернутся — и попробую провести обряд. Ты подумай пока — все ли при тебе?
— Со мной только стекла. У Монаха еще
