дуть. Щипаться. Кажную ночку так. — рассказывал меж тем дед. — Мелентьевна тень углядела. Травами от нее окуривала. А после и Агаша прознала, что из колдунова дома все тянется. Твой бомка лютуеть.
— И что теперь?
— А ничего. Дом заговорен. Он внутре заперт. Пущай только попробует попужать. Поменялся он. Тот, да не тот. Всем прямая опасностя.
Монах не стал спорить, решив поговорить об этом с Агашей.
Она поджидала всех на крыльце и сразу пригласила в дом.
Уже внутри оглядела Дуню придирчиво и выдохнула с видимым облегчением:
— Так вот ты какая, дева из другого мира!
— Какая?.. — эхом повторила Дуня и покачнулась.
Вдруг накатила такая слабость, что она, не спросившись, опустилась на лавку и привалилась к прохладным деревянным бревнам стены. Стоящая рядом Агашка расплылась, ее голос отдалился.
— Понацепляла! — вынесла вердикт Агаша.
— Так в баню ее! — Панкратий Власович мигнул Монаху. — Пособи, ведьмак. Вместе ловчее допрем.
— Я и один справлюсь, — Монах только примерился, чтобы подхватить сомлевшую Дуню, но Агаша не позволила.
— Сейчас ваш черед мыться. Бусурманку после свожу. — Агаша похлопала Дуню по щекам. — Ей нужно сбросить на огонь. И выпить моей настойки. Но сначала молока!
— Из чего настойка? — Монах заметно тревожился, не хотел оставлять Дуню одну.
— Из варбенки настойка, да, внучка? Силы вертает, плохое отгоняет. Воспрянет твоя бусурманка, ведьмак. Иди ужо за мной, не сумлевайся. — Панкратий Власович потащил Монаха из дома, и Агашка едва успела сунуть ему перевязанную на манер мешочка тряпицу. Внутри перекатывались с сухим шелестом какие-то крупинки, на ощупь напоминающие соль.
Вросший в землю сруб бани затерялся среди сухостоя. Монах не сразу заприметил узкую тропочку, по которой можно было дойти до дверей.
— Вы чего ж траву не выкосили, отец? — попенял он дедку.
— Хыня не велит. Не любит, когда в баню нехристи захаживают. А через эту траву банька для них неприметна.
— Зачем же она нехристей пускает?
— А как откажешь своим? Не по правилам это, ведьмак. — Панкратий Власович слегка подтолкнул Монаха в спину. — Шагай вперед. Да будь сторожко! Хыня наша, ух, и злюща! Меня да Агашку терпит, а чужаков за просто так задереть. Кожу над каменкой навесить, сушить примется.
— Опасная особа. — Монаху расхотелось идти париться, но выказывать свой страх перед дедом он посчитал постыдным.
— Дак ведь за дело серчаеть! Сам я не видал, от батьки слыхал. Баню при нем срубили. И под порожек черную куру закопали. Как и положено. Да только без головы! А баенные этого, ох, и не любять! Знающие-то люди бают, что куре надо голову свернуть и оставить. А они рубанули. Вот и пошло! Мы, веришь, по соседям париться ходили. Это уж после все по правилам сделали. Агашка настояла. Черную куру придушили — и под порог. И хыня приняла. Но чужаков так и не терпит.
— Понял. Принял. — Монах постоял перед разбухшей, слегка перекошенной дверью баньки и, решившись, толкнул ее внутрь. Та подалась неохотно, в пронзительном скрипе петель послышалось насмешливое:
— Задавлююю… захлещууу… запарююю…
И Монах заторопился, попросил, отвесив поклон темноте:
— Баенна хозяйка, будь добра! Пусти в баню помыться, погреться, пожариться, попариться.
— То правильно! — одобрительно подкрякнул в спину Панкратий Власович, и с силой подпихнул Монаха во влажную жаркую муть.
Впереди застонало. Завыло. Сквозь тусклый рассеянный свет Монах успел увидеть, как из-под лавки навстречу ему метнулся веник, нацелился крепкими прутьям, собираясь ударить.
— Вот тебе соль на откуп! — Монах рванул завязки на тряпице и бросил ее в сторону каменки.
Послышался треск и удовлетворенное гмыканье.
Принявшая обличье веника хыня, получив откуп, удивительным образом смилостивилась и, вняв просьбе Монаха, позволила ему остаться.
— Ушлый ты, ведьмак! — похвалил действия Монаха дедок.
— От ушлого слышу! Ловко ты меня в спину турнул, отец!
— Дак поторопил. Чего баню прохлаждать-то. — Панкратий Власович хихикнул. — Скидывай одежу! Пока будем мыться, хыня твое добро простирнеть.
От веника отделилась черная растрепанная тень, выгнулась кошкой, почиркала когтями по доскам и, подхватив вещички Монаха, убралась в угол к кадушке, принялась полоскаться в воде. Упрятанная в карман куртки самобранка вознегодовала от такого самоуправства и начала было возмущенно покрикивать, но когда хыня легонько прошлась по ней когтями — мгновенно отключила звук.
Стараясь лишний раз не пялиться на обдериху, Монах по приказу деда забрался на поло́к и, постаравшись расслабиться, поинтересовался между прочим:
— А что упыри, отец? Перестали доставать деревню?
— Приходют, но об круг спотыкаются. Агашка кажную ночь его выправляет! — Панкратий Власович прошелся веником по спине Монаха. — От ведь как все сложилося, ведьмак. На тебя только надежа и была, а тут внучка рОдная пособила!
— Огонь девка! — похвалил Монах. — Повезло тебе с внучкой, отец!
— Свезло! — Панкратий Власович усмехнулся в бороду. — Хорошая жона из нее выйдет. Одна беда — засиделася в девках. Один ей кривой, другой — косой. Третий — дурачина. Все переборы вела. Всех парней распугала.
— Правильно! Зачем без любви замуж? Даст бог, встретит еще свою половину.
— Да ты никак веруешь? — изумился дедок.
— Да не. Присловье такое.
— Присловье… Слышь, ведьмак, может ты мою Агашу просватаешь? Ты ведьмак, она ведовка. Заживете ладком. И Перга при вас в расцвет войдет.
Не ожидавший такого предложения Монах сначала подумал, что старик шутит. Но тот перестал нахлестывать веником, смотрел серьезно и выжидающе. Хыня тоже затихла в углу — не иначе прислушивалась к разговору.
Ситуация складывалась неприятнейшая. Обидеть отказом старика было нельзя. И Монах решился на откровенность. Погладив шрам, признался со вздохом:
— Нельзя мне жену брать, отец. Всем хороша твоя Агаша, а только муж из меня никакой.
— Отчего на себя наговариваешь?
— Видишь, шрам? Давно он у меня. Как получил — так и пошло. Не сидится мне на месте. Все тянет куда-то. Уж сколько дев красивых и достойных встречал — а тут пустота. — Монах стукнул себя в грудь кулаком. — Пометил меня упырь. От того и скитаюсь. Про это мне потом знакомая ведьма разъяснила.
Объяснение удовлетворило хыню. Она снова зашерудила в углу, а Панкратий Власович разочарованно вздохнул.
— Бобыль, значить. Ну, ведьмаку бобылем быть и положено. Только чего ж ты ту бусурманку с собой таскаешь? И ведь была бы собой дородна,
