в центре сруба.
Страшная догадка молнией пронзила мозг, и Дуня прыгнула вперед, начала рвать расползшуюся по крышке паутину.
Показались вырезанные по дереву незнакомые символы, грубоватое изображение мельницы, волнистая линия реки, странные палочки-фигурки.
По счастью крышка оказалась чуть сдвинутой. Дуня уперлась в нее, подтолкнула… Отчаянная решимость придала ей сил, и когда крышка с шумом съехала на пол, Дуня увидела внутри того, кого собиралась искать.
Монах лежал с открытыми глазами, скрестив руки на груди.
Он смотрел прямо на Дуню, но не видел ее — взгляд был отсутствующий, безучастный. Волосы покрывала какая-то сетка… Конечно же паутина! Она была повсюду — тянулась по одежде, мохнатилась на бровях и ресницах, налипла на кожу и губы. Нетронутой оказалась лишь багровая полоса шрама, и обмотанный вокруг талии пояс с поблекшими закорючками хевсурской вышивки. Именно благодаря ему Монах был все еще жив. Пояс не смог оградить его от колдовства, зато удержал в этом мире.
Дуня схватила монаха за руку, попыталась нащупать пульс и с облегчением услышала слабое робкое биение.
— Миша! Монах! Ты слышишь меня⁈ Миша!! — подтолкнув Монаха в плечо и не дождавшись реакции, влепила ему пощечину и принялась трясти.
Голова Монаха моталась из стороны в сторону, ударяясь о стенки короба, лицо походило на застывшую маску.
Ругаясь и всхлипывая, Дуня обхватила Монаха за плечи, рванула на себя. Он был гораздо выше ее и намного тяжелее. Но Дуня не собиралась отступать — упиралась, пыхтела, но все-таки смогла выволочь Монаха из домовины. Чуть отдышавшись, потащила безвольное тело дальше, к светлеющему впереди проему.
Там уже ждал овертун — подхватил Монаха словно куль и положил на землю.
— Монашек! Да жив ли он⁇ — Липовна и Паисий бестолково закружили рядом. — Откуда он взялся здесь, ведемушка?
— От мизгиря. — Дуня спрыгнула вниз и сообщила мрачно. — Топор я не нашла. Уверена, что он у колдуна.
— Ох, нет! — щурок вцепился в косички на бороде. — Ты хорошо поглядела? Мы вложили его в руки…
— Там ничего нет. А кисти рук отрублены…
— Добрался все ж таки! Добрался! Потревожил брата! Как бы не встал теперь Епимах Василич! Как бы умраном не заделался! — заголосил было щурок, но крыса его оборвала.
— Не встанет! Мизгирь поостерегся. По рукам да коленям прошелся, ты ж слыхал. Да только зря все. Хозяину ведь тогда черед подошел. А умран — из беспокойников. Неприкаянная душа. — голос Липовны дрогнул, но она справилась с эмоциями и кивнула на Монаха. — Куда его теперь, ведемушка? В развалины нельзя. Мизгирь про них знает.
— И мизгирь знает, и богинка… — подтвердила Дуня.
— Богинка не придет. — взрыкнул овертун.
— Не приходила. Но может передумать. Здесь нет безопасного убежища. Нужно перенести Монаха в Замошье.
— Да как жеж его перенести, когда он чисто бревно! — всплеснул ладошками щурок.
— Я помогу! Помог бы… — поправился овертун. — Если б место не держало.
— Спасибо! Донеси его, пожалуйста, до развалин. А там я попробую снять с тебя привязку.
— Но молоко? И роса? Где ты их возьмешь?
— Я сниму привязку к развалинам, чтобы ты смог пойти с нами в Замошье. И уже там проведу полноценный обряд.
— А ему ты сможешь помочь? — Липовна безуспешно пыталась очистить лицо Монаха от паутины.
— Сделаю все возможное, — Дуня была кратка. Она приказала себе не думать о Монахе сейчас, поскольку наложенные мизгирём чары требовали тщательного изучения. Дуня очень надеялась на сохраненные записи ведьмы и на Марыськину подсказку.
— Я готов! — овертун перекинул Монаха через плечо.
Смотреть на безжизненно обвисшее тело было невыносимо, и Дуня отвернулась, принялась отцеплять налипшую на подол паутину.
— Лучина? Где лучина? — спохватился Паисий. — Нужно запор на вход наложить!
— Наверное, осталась внутри, — повинилась Дуня. — Я ее обронила, когда вытаскивала Монаха.
— Так нужно забрать. Я сейчас…
— Не трогай там ничего лишнего, — шепнула вслед ему крыса. — Мало ли…
— Знаю. Обученный. — щурок по обезьяньи вскарабкался по подпорке и юркнул в приоткрытую дверь. Долго внутри он не задержался — почти сразу выкатился обратно, с причитанием испуганно тараща плошки-глаза. — Тама! Тама! Лучина! Он её держит!
Забыв про расстояние, домовой неловко шагнул в пустоту и был вовремя подхвачен овертуном.
— Кто держит? — Дуня подумала было о мизгире.
— Епимах Василич! Костяк! — Паисий оглянулся на дверь, словно ждал, что из нее появится мельник. — Держит! Зубами зажал — и держит!
Липовна сориентировалась моментально:
— Дверь на запор!
И овертун с размаху врезал по двери лапой, подгоняя ее на место.
— Запереть! Надо запереть! Не дать ему выйти!
— Как запрешь без лучины⁈ — запричитал Паисий, в отчаянии обрывая вплетенные в бороду веревочки.
— Есть один способ… — Дуня подобрала с земли несколько камешков, выдернула из мха застрявшие в нем сухие стебельки травы, ковырнула немножко землицы и жестом показала овертуну, чтобы пригнулся. Тот молча выполнил просьбу, продолжая держать Монаха на плече.
Дуня ловко вскарабкалась по спине оборотня наверх. Умастившись на другом плече, уставилась на дверь, забормотала:
— На тебе, мертвец, рожь! За то ты меня никогда не тревожь!
Бац — на приступку аккуратным рядком легли сухие стебельки травы.
— Вот тебе, мертвец, грошь! За то ты нас никогда не тревожь! — рядом с травой Дуня разбросала камешки.
— Земля тебе покрывало, чтобы мертвая душа живых не достала! Ныне и присно, и во веки веков. Аминь! — припорошила траву и камешки землей.
Из сруба раздалось чуть слышное постукивание и звуки волочения.
— Ползет, сердешный! Стучит костяшками! — охнула Липовна. — Не сработали твои запоры, ведема!
— Еще как сработали! — Дуня съехала на землю по мягкому меху овертуна и поправила платье. — Епимах Василич… тот, кем он стал теперь… не сможет выйти.
— А лучина! У него ж лучина! — щурок вздрогнул, когда в дверь с той стороны что-то врезалось с глухим ударом.
— Лучину нужно зажечь. А он не сможет этого сделать.
— Если ему не поможет мизгирь, — пробормотал овертун, за что был немедленно пнут в лапу.
— Сейчас костяк нейтрализован. А потом я что-нибудь придумаю. — Дуня ободряюще улыбнулась прижавшимся друг к дружке кикиморе и щурку. Все-таки они сильно сдали за века без хозяйской поддержки. Дуня очень надеялась, что
