Она затихла. Широким мужским движением вытерла слезы, с вызовом уставилась Диме в глаза:
— Ты… если хочешь, поезжай с нами. Там анкеты… я и за тебя заполнила. Мы тогда еще… Ну… Еще думали… Это было полгода назад… На всякий случай. Вдруг пригодится. Только ты мне помоги! В очередях стоять надо, у тебя время есть, а у меня нету. Переводы, копии, все это надо организовывать… И еще — Жека. Эту дурь из него… не знаю как. Выбить, или уговорить. Придумай. Ты отец — вот и придумай!
Она отвернулась. Отогнула клапан над ветровым стеклом, заглянула в зеркальце; помнит, подумал Дима. И уверена, что это я не снял это зеркало. И я действительно не снял…
Не глядя, он включил радио — и вздрогнул от звука банджо, весело и нагло затопившего салон.
* * *
Они нашли его.
Их сын стоял перед кирпичной стенкой, сосредоточенно колотя в нее мячом. На стенке были намалеваны размеченные ворота; в воротах стоял вратарь, тоже нарисованный, в белой футболке и черных шортах до колен, с младенчески-розовым полустертым лицом: Женька методично лупил вратарю по фейсу. От стены летели чешуйки облупившейся краски.
Вставало солнце.
Дима почувствовал, что ноги его больше не держат. Отошел и сел на обломок скамейки.
Женька уже заметил их. И, возможно, струхнул — его удары стали резче, сильнее; он по-прежнему целил вратарю в лицо, но все время промахивался.
Ольгиного лица Дима не видел. Она так и осталась стоять — не приближаясь к сыну, ничего не говоря.
Немая сцена длилась довольно долго; первым не выдержал Женька.
Отлетев от стены, мяч укатился в лопухи. Сын оглянулся; лицо было злое, но с явными следами слез. И губы обветрились и распухли.
— Чего вам надо?
Голос его выдал. Твердая корочка презрения лопнула, пропустив боль, обиду и страх.
Ольга развернулась и пошла туда, где осталась машина.
— Идем, — сказал Дима как можно спокойнее. — Пошли домой.
* * *
На Мосту Метро Диму посетило видение.
Будто вместо клепаной бабы над Днепром стоит, нахально воздев к небу факел, Статуя Свободы.
* * *
(…Я бегу сквозь чужие, опасные запахи. Справа дощатый забор — я чувствую… на расстоянии. Трава пахнет приятно… у меня нет времени, чтобы валяться в траве.
Я бегу.
В каждом дворе, — опасность, тупая, не острая, но я все равно вздрагиваю… Лай. Забор… Плоская крыша сарая… Мусорный бак — нет времени…
Бегу.)
* * *
Он был здесь впервые за полгода. Он очень соскучился за этим домом. И очень боялся переступить порог.
Как когда-то, вернувшись из армии, боялся увидеть маму — постаревшей.
Эта квартира была ЕГО. Он вырос здесь. Он спал и учил уроки в той комнате, где теперь спит и учит уроки Женька.
Он ревниво отмечал все изменения, произошедшие с того времени, когда он в последний раз переступал этот порог. Изменений было больше, чем он мог предположить: обои в передней переклеены, мебель переставлена и еще не прижилась на новых местах. Да и вряд ли приживется — раньше стол, шкафы и кресла стояли на естественных, годами выверенных позициях. А теперь их переставили просто затем, чтобы изменить обстановку.
Чтобы выветрить память о прошлой жизни. О нем, Диме, который здесь вырос…
Он пожалел, что вообще пришел сюда.
— Я пойду спать, — сказал Женька. — Мне в школу.
Это были первые его слова за весь последний час. До этого говорили Дима и Ольга — перебивая друг друга, поочередно, дуэтом.
Ольга вошла в комнату, не снимая ботинок. Обрушилась в кресло; сейчас ей, моложавой тридцатитрехлетней женщине, можно было дать все сорок пять. Дима даже испугался.
— Ты… — сквозь зубы сказал он, взяв сына за тощее плечо и с трудом удерживаясь, чтобы не сдавить сильнее. — Ты посмотри, до чего мать довел…
Глаза у Женьки были Ольгины — большие и серые. И холодные, как осень.
— Уж как ТЫ ее довел, мне за всю жизнь не довести.
Стряхнул враз ослабевшую отцову руку. Двинулся в спальню, но на пороге остановился. Обернулся к безучастно глядящей в окно Ольге:
— Все, ладно, убегать не буду. Договорились. Мир, дружба, жувачка.
Ольга молчала.
— А в Америку свою езжайте сами, если хотите, — сказал Женька куда менее уверенно.
— И поедем, — отозвалась Ольга, не оборачиваясь. — Мы с отцом поедем, а ты останешься здесь. В интернате или как хочешь.
Сын постоял еще — но Ольга так и не посмотрела на него. Женька ушел в спальню, очень аккуратно и очень плотно прикрыв за собой дверь.
* * *
В машине ей казалось — только доползти до квартиры, упасть хоть на коврик в прихожей и спать, спать, спать!
Теперь сна не было ни в одном глазу.
Жекины ботинки стояли у входной двери — два комка грязи. Оля взяла их, чтобы нести в ванную — они показались ей неподъемно тяжелыми; загадка скоро разъяснилась: вытаскивая стельки, она чуть не выронила себе на ноги две металлических пластинки — одну за другой.
— Бли-ин… Это что еще такое?
Ясно, что за два часа ботинки не высохнут, и Жеке придется идти в школу в кроссовках…
Шубин мешал ей. Мешал больше, чем неудобно стоящий шкаф; зря она пригласила бывшего мужа зайти в квартиру. Непонятно, что на нее нашло, что за благие намерения… Объяснить Шубину его задание она могла бы и на нейтральной территории.
И еще — ей было стыдно за ту истерику в машине. Развезло. Раскисла. Укатал ее этот маленький негодяй.
— Что ты стоишь на дороге? Сядь куда-нибудь, я сейчас кофе сварю…
Он сел на табуретку — но уместнее от этого не стал.
— Что ты расселся посреди кухни? Как я пройду?
Оле хотелось пересадить его куда-нибудь еще. А лучше — выставить в коридор. Сослаться на усталость и перенести встречу на завтра. А тут еще и брошенные бигуди валялись на стуле горкой каких-то доисторических костей…
Но Шубин нужен ей. Нет худа без добра — Женькин фортель естественным образом свел ее с бывшим мужем.
Собеседование — в Варшаве! — назначено на девятнадцатое мая. Осталось ровно тридцать девять дней, из которых нельзя терять ни одного. Предстоят очереди, очереди, беготня. Шубин возьмет на себя черновую часть работы… и еще квартира, будь она неладна. Квартиру придется оценивать и продавать, это ясно как божий день…
— У тебя кофе убежало, — сказал за ее спиной Шубин, и она с удивлением увидела, что размышляет, глядя в совершенно пустую джезву. Что белая плита стала коричневой, а горелка, залитая первоклассной «Арабикой», захлебывается и шипит.
— Убежал, — сказала Оля раздраженно. — Кофе — мужского рода. Убежал.
