Кир Булычев - Монументы Марса (сборник)

Ознакомительная версия. Доступно 41 страниц из 267

Я почти перестала спать. Я видела, что случилось, когда новый Огонек проснулся под домом у станции. Дым был до самых облаков – весь дом сгорел, даже не все успели убежать. И мне начало казаться, что если я засну, то под нашим домом тоже появится Огонек и я не успею убежать.

Потом налетела первая из больших бурь. Она началась ливнем. Ливень сожрал снег, на реке появились полыньи. Ливень не прекращался, а ветер становился все сильнее. С некоторых домов сорвало крыши. Мать оставалась в больнице – их перевели на казарменное положение. Бензин выдавали только «Скорой помощи» и милиции.

Я как-то пробралась к маме – очень проголодалась. Дома все кончилось, я думала, у мамы должна быть какая-то еда. Больные лежали в коридорах и в холле. Некоторые просто на полу. Мать вынесла мне тарелку супа, и я съела его, сидя у горячей печки. Мама была совсем худая, глаза красные, она сказала, что у них больше всего сердечников и астматиков – люди умирают от перепадов давления и недостатка кислорода. Еще там было много покалеченных и даже с огнестрельными ранами – мама шептала мне про то, как милиция сражалась с бандой грабителей и было много убитых и раненых. Она велела мне переехать в больницу – тут спокойнее, а дома опасно. К тому же в больнице не хватает санитарок, от меня будет польза. Потом она рассказала, что возле госпиталя был Огонек, но он погас – это было так странно, что приезжала комиссия из Москвы. Они ничего не нашли, даже следов Огонька.

Когда буря немного улеглась, я пошла домой, чтобы собрать вещи, и встретила Холмика. Я его давно не видела. Холмик сказал, что он в дружине – собирают в магазинах и на складах продукты и теплые вещи, свозят в стационарные склады, потому что их охраняют солдаты.

– Каждый должен делать полезное.

Мы с ним стояли совсем близко от Огонька, что горит во дворе дома. Я к этому Огоньку привыкла. И каждый день смотрела, как он понемножку растет.

Холмик был возбужден, ему казалось, что он делает что-то нужное. А я, насмотревшись на больных, сказала ему со злостью:

– Ты хочешь, чтобы мы умерли на неделю позже?

– Я хочу, чтобы не умирали.

– У тебя есть надежда?

Я спросила, потому что хотела, чтобы меня кто-нибудь успокоил.

– Да, – сказал Холмик. – Потому что Земля больна оспой. А каждая болезнь проходит.

– Это ты сейчас придумал?

– Это только образ.

Мы отошли под стену, где меньше дуло. Я спросила, кого из наших он видит. Холмик сказал, что с ним в дружине Селиванов. Я удивилась, потому что Селиванов тупой и бездельник.

– Люди меняются, – сказал Холмик. Потом подумал и добавил: – У нас тоже не все ангелы. Некоторые берут для себя.

Но не стал объяснять, относилось это к Селиванову или нет. И еще сказал:

– Вчера вечером расстреляли трех мародеров. Только я не пошел смотреть.

– А Кима не видел?

– Нет. Селиванов говорил, что он уехал в Москву.

– Спасибо.

– Ты за что благодаришь?

– Неважно. А как Сесе?

– Ничего, – сказал Холмик, но так сказал, что я сразу же стала настаивать: что случилось?

– Он болеет, – сказал Холмик.

– Чем болеет?

– У него орор.

– Не может быть!

– Почему?

– Ты сам видел, сам?

Я поняла, что все могут умереть или заболеть, а Сесе не может, не должен, потому что это несправедливо!

– Да, – сказал Холмик. – Я его видел.

– Он в Москве? В больнице?

– Нет. Он дома.

– Почему?

– В Москве больницы переполнены. Ты не представляешь, что там делается. Теперь у кого орор, остаются дома.

– Я скажу маме – его возьмут к нам в больницу.

– Не возьмут. И он сам не согласится. Он же понимает.

– Что здесь можно понимать?

– То, что в больницах еле справляются с теми, кому можно помочь. Орорным помочь нельзя, ты же знаешь!

– Но ведь говорили про сыворотку!

– Оля, я пошел, ладно? Некому сейчас делать сыворотку.

Он убежал, а я пошла домой. Я думала, что надо навестить Сесе. Кто за ним ухаживает? Ведь он жил один, рядом со школой.

Я вернулась к Огоньку. Он был такой же, как вчера. Ведь он живой или почти живой. Он растет. Он хочет всех нас убить. Или он не знает, что убивает? Между мной и Огоньком был железный столбик – его поставили, когда огораживали Огонек. Если стоять, прижавшись щекой к углу дома, то край Огонька касается столбика. Коснулся, мигнул, отодвинулся. Снова коснулся… Уйди, говорила я ему, пожалуйста, уйди… Долго смотреть на Огонек нельзя – болят глаза. Оспа Земли, повторяла я про себя. Оспа, которая может покрыть всю кожу, и тогда больной сгорит. И это случится очень быстро. Если бы я знала, что я сейчас умру, но мама будет жить, и Холмик будет жить, и Дашка, – это было бы плохо, но не так страшно, честное слово. Но если я знаю, что вместе со мной умрут все, даже самые маленькие ребятишки, и вместо всех домов и церквей, музеев и заводов будет только огонь, – это страх непереносимый.

И у меня в сердце была такая боль, что я забыла о Сесе. Холодно-холодно и тошнит.

У самого дома меня вырвало. Может быть, потому, что я долго не ела, а тут целую тарелку супа в больнице. Может, от ужаса. И сколько мне жить в этом ужасе? Мама говорила в больнице, что у них много самоубийц, которые не сумели себя убить. Оказывается, больше половины самоубийц остаются живыми.

Я включила телевизор, но он не включался.

Снова начался ливень, он бил по стеклу, словно кулаками. Стало темнеть, и дали свет.

Я экономила свет, у меня горела только одна лампочка в большой комнате. Ливень стучал в окно, и я не сразу поняла, что там – человек, который тоже стучит. Я не подумала, что это может быть Ким, и открыла. Мне было не страшно – мне было все равно.

Это был Ким.

Он был в кожаной куртке и кожаных штанах. Совсем пижон. И кепка у него была черная кожаная. Он отпустил черные усики.

– Привет, – сказал он. – Где мать?

– В больнице, – сказала я. – А мне сказали, что ты в Москве.

– Я в Москве, – сказал он. – Там все лучшие люди.

Я поняла, что он пьяный.

– Ты чего приехал? – спросила я.

– Ты помнишь наш разговор?

– Кимуля, – сказала я. – Неужели ты об этом можешь думать? Я сегодня была в больнице. У мамы. Ты бы посмотрел. И Сесе болен.

– Пустые слова, – сказал он и глупо засмеялся. Он сел в кресло и вытащил из-за пазухи пистолет, настоящий, черный, блестящий, словно мокрый.

– Видишь? – сказал он. – Пир во время чумы. Предлагаю участие.

– Дурак ты, Ким, – сказала я.

– Я на тачке приехал, – сказал он. – Дружок ждет. Мы славно живем. Делаем дело и уходим. Москва большая.

– Ну чего ты выступаешь? – сказала я. – Меня ты не удивишь.

– Ты не поверила? Смотри.

Ким засунул руку в верхний карман куртки и вытащил оттуда горсть каких-то ювелирных бранзулеток.

Ознакомительная версия. Доступно 41 страниц из 267