Ниже шли фотографии — с того самого скандального заседания в Зале Консистории: невнятная серая фигура (в оригинале, должно быть, красная), с воздетой рукой — то ли грозит пальцем, то ли указывает… Еще фотография для розыска — по такой картинке с дурной ретушью можно было бы задержать кого угодно, хоть Фила с Аланом: безбородое лицо, вместо глаз — темные пятна, на голове — кардинальская плоская шапочка… Странно, он на фотографии как будто не старше нас, этот Ксаверий, мелькнула у Алана мысль — или это просто фотография плохая, да по ней еще и расплылось пятно от селедки…
— Вот бы нам кого найти вместо Примаса, — тыча пальцем в лоб заретушированному Стефану, высказался Фил. — Раз уж он оттуда утек, у него и связей небось полно… А главное, если он враг Папы, он эту инквизицию проклятую ненавидит только так.
— Думаешь, у него есть какая-то… организация? — осторожненько спросил Алан, стараясь не показаться дураком. Фил взглянул на него, как на грудного младенца, выплюнувшего соску и решившего сказать что-то умное.
— А ты как думаешь? Если его до сих пор не поймали, то есть, конечно. И боевики, наверное, те еще, вон, даже покушение устроили… Я бы, признаться, к нему продался с потрохами, если бы можно было так Рика вытащить.
— Да только он, наверное, где-нибудь за границей, — еще раз попробовал умничать Ал и получил новый жалостливый взгляд.
— За границей Романии, это точно. А в Республике он вполне может прятаться, в глуши где-нибудь, а то и в столице — тем более он же здешний уроженец… Да только фига с два мы его найдем, если даже инквизиция не может, — подытожил он внезапно, сминая утопическую идею, как газетный лист. — Так что никто нам не поможет, кроме нас самих. Да, может, от Примаса Эсмеральда толк будет.
— А может, и не будет, — вмешался в разговор старенький смотритель, и Алан, почти забывший, что этот дедушка тут, в двух шагах, и все прекрасно слышит, вздрогнул от неожиданности. — Я, конечно, не все понимаю, парни, о чем вы толкуете… Но одно могу точно сказать: инквизиция — это сам Папа и есть. Рука Святого Престола, вот что это такое. Ни один кардинал в своем уме против Престола не попрет, хоть Примас Республики, хоть кто… Особенно теперь, когда Папа у нас… Сильный у нас теперь Папа. Так и называется — Папа Сильной Руки. Смотрите, за полгода сколько дел успел наворотить! Один вон против него попер, — старичок махнул рукой в сторону газеты, — и чем кончил-то? А? Вот то-то и оно… Хотя чума его знает, чем он кончил. Может, и не кончил еще ничем. В газетах о нем больше не пишут.
Двое пилигримов, не сговариваясь, уставились на дядьку Себастьяна во все глаза. А тот как ни в чем не бывало посасывал чай, с усами в прилипшей заварке, а свободной рукой уминал табак в кривой обгрызенной трубке. Меньше всего на свете от этого старикана ожидалось, чтобы он разбирался в политической ситуации. Он, чьего интеллекта, казалось, едва-едва хватает на то, чтобы заваривать чай вместо табака.
— Не пишут? — глупо переспросил Алан, хлопая ресницами. Дядька Себастьян поднял от чашки острый, табачного цвета взгляд (карие глаза, окситанские, и нос тоже окситанский — большой, чуть с горбинкой…)
— Эх, ребята, ребята. Думаете, дядька Себастьян — старый дурак? Сидит тут в своей будке, сам с собой в карты играет… Ну, не профессор я, это точно. А просто на безделье газеты читаю, смотрю себе, что в мире происходит… Вот про кардинала, например, могу вам рассказать. Я за этой историей с самого начала слежу. Следил бы и до конца, да нету у нее конца-то… Или хотите лучше про окситанский парламент послушать? У них недавно раскол случился по фракциям…
— Нет, про кардинала, — хором, как послушные детишки, отозвались Фил и Алан, синхронным движение придвигая стулья поближе. Дедок еще посверлил их смеющимся взглядом, но спрашивать ни о чем не стал, только снова включил чайник и полез руками, кряхтя, в одну из газетных стопок.
— Вот, смотрите, ход конклава. Вы по-романски-то понимаете? Нет? Эх, и чему вас учат в университетах… Тогда вот тут читайте, это англская газета из Рима — учреждаются полномочия инквизиционного суда. Функции переданы ордену святого Эмерика… Смотрите сами, кто им указ, а кто — нет… Хоть по-англски-то прочтете?..
Металлический чайник — наверное, ужасно старый — начал уже бормотать, собираясь кипеть в очередной раз. Вечереющее солнце опустилось так низко над пологими холмами, что пламенное лицо его смотрело прямо в окно. Прямо в лица двум юношам, склонившимся над газетой. Алан, в отличие от Фила бегло читавший по-англски, негромко переводил товарищу церемонный текст полугодовой давности. Текст, в котором уклончиво сообщалось, что Рика не спасти, что на восток ехать бесполезно, что надежды на Примаса или любого другого защитника нет, потому что инквизиция может все.
…Инквизиция может все.
Я пропал. Они сломают меня, что же мне делать, я пропал.
Рик ткнулся головой в колени и заплакал. Он не знал, сколько времени прошло тут, в темноте, он уже даже не очень хорошо знал, как его зовут и за что он должен так позорно страдать. За веру? А что это за вера? Или, может, за друзей?..
— За что? — повторил он в темноте, но вопрос, на который никто никогда не ответит, упал на землю и там сдох где-то в темноте.
Штука-то в том, что никого на свете не было. Человек может любить других, только пока он хоть как-нибудь любит себя. А Ричарду Эриху хватило темноты, чтобы захотелось не существовать.
Надо покончить с собой, тупо подумал Рик, отрывая голову от мокрых колен. Надо покончить с собой, иначе потом они вернутся и сделают со мной все, что захотят. Собственное тело было ему отвратительно — липкое, дрожащее и влажное, почти не повинующееся. Отросшая щетина на подбородке колола ладони, когда он вытирал мягкое и мокрое лицо. Как кончают с собой в темноте? Повеситься невозможно. Перестать дышать?.. Нет, не выйдет. Надо вскрыть вены, Рик. Тогда со всем этим будет покончено.
Он неуверенно прихватил зубами кожу на запястье, сжал челюсти — но укусить по-настоящему сильно не смог. Плоть показалась омерзительной на вкус, тугая масса, а если прогрызть — сама мысль о липкой жидкости под толстой мягкой кожурой вызвала позыв тошноты. Кровь. Раньше считалось, что в крови содержится душа… Поэтому всякие вурдалаки за ней охотятся, поэтому люди братаются именно кровью… По странной ассоциации пришла мысль о знаке — у него нижний край острый, тот, который лезвие меча… Рик вытянул его за цепочку, принялся возиться с замком. В темноте проклятая защелочка не слушалась, он дернул посильней, кажется, порвав какое-то звено. Порванная цепочка, щекоча, стремительно скользнула по шее, ее холодный хвостик вырвался из рук… Вскрикнув — в темноте этот хриплый выдох показался самым настоящим криком — Рик попробовал ухватить падающее, но в ладонь ему металлической горкой легла только пустая цепь. Знак укатился во тьму, меч и крест, меч и крест.
