После трибунала Шарятьева почему-то отослали в другой центр, хотя уместнее было бы отослать Маккензи – он как раз проходил по отдельной линии подготовки и относился к ведомству биоинженерии, в отличие от экс-капитана и экс-навигатора, которых когда-то готовили в одной школе, только на разных факультетах. С тех пор Гижу и Маккензи редко расставались, а причины перевода Шарятьева поняли несколько позже.
Они уже знали, что Ба поправляется, но двигательные функции еще не полностью восстановлены.
Невзирая на комбинезоны без нашивок, в спецсектор их пропустили без проволочек. И на этаж тоже. Строгая сухопарая медсестра безропотно проводила их в палату.
Палата… После крохотной камеры, в которой обитали Гижу и Маккензи уже шестой месяц, хотелось назвать ее дворцом.
Огромная, невероятно огромная комната под прозрачным куполом, в данный момент раскрытым. Сверху нависало летнее небо. Под куполом натурально росла трава и мелкие кустики – газон газоном. Вокруг – мраморная дорожка, лавочки; посреди специального пятачка – фонтанчик с рыбками. И только где-то там, вдали, у дальней стены виднелась койка, как раз напротив громадной видеопанели.
Йохим Ба сидел в кресле, у фонтанчика; рядом возвышался изящный столик, на котором красовалась ваза с фруктами; тут же стояли кувшин молока и глиняная кружка. Во втором кресле небрежным ворохом пузырились кое-как развернутые газеты. Бросалась в глаза палочка, бережно прислоненная к креслу.
Ба медленно повернулся в сторону посетителей, и сразу стало видно, что правая половина лица у него словно омертвела: даже морщины заканчивались на середине лба. Странно неподвижным оставался глаз. Ни намека на мимику, восковая маска, не лицо.
Точнее – пол-лица, потому что левая сторона жила. Но эта полуулыбка хорошо знакомого человека выглядела чужой.
– Здравствуй, Йохим, – твердо поздоровался Гижу.
– Здравствуй, – эхом повторил Маккензи.
– Отпустили наконец-то? – ответил Ба.
Говорил он тоже плохо, но в целом разборчиво.
– Здравствуйте. Вон там есть стул, тащите сюда.
За стулом сбегал Маккензи, Гижу тем временем убрал из второго кресла газеты.
– Сколько у вас времени?
– Минут десять, – виновато признался Гижу.
– Ага. Давайте обо мне не будем: выкарабкаюсь помалу. Лучше скажите, когда вы поняли?
Гижу на секунду опустил голову.
– Да я почти сразу понял, когда ты карты достал, – признался он. – Еле сдержался, чтобы не попросить тебя показать мизинец.
Ба улыбнулся своей жутковатой полуулыбкой:
– Ну, мизинец-то мне присобачили на совесть, даже шва не осталось.
– А я понял, – признался Маккензи, – когда ты нашел программу за какие-то двадцать минут. Я глянул – инверсировать такую уйму операций так быстро? А если учесть еще, что на поиск самой программы должно уйти какое-то время…
– А чего мне тянуть, если вы уже поняли, а остальные никогда и не поймут?
– Шарятьев тоже догадался. По крайней мере, что-то заподозрил.
– Да? Не ожидал от него. И как Шарятьев?
– Ничего. Летать будет вряд ли, но преподавателем стал отменным.
Ба вздохнул.
– Что ж… Каждому свой путь. К нам ему, сами понимаете, не судьба. А пацаны?
– Мрничек сбежал в дефектоскописты, в космос больше ни ногой. А Хомуха, представь себе, подался на навигаторский факультет!
– Вадик? – изумился Ба. – После того, как он нас всех чуть на тот свет не отправил?
– А он, оказывается, и не виноват был. Фрея еще с прошлого рейса на просчете вариативностей сбоила, что-то там у нее занедужилось, а космодромные бинжи проспали. Собственно, они тоже не виноваты: отклонение было в табличном пределе, просто стало больше, чем раньше. Но теперь статистика снята, думаю, таблицы уже обновили с учетом нашего случая. А Вадик, между прочим, тянет на золото по итогам полугодия!
– Ну, молоток! Рад за него!
Над палатой щебетали птицы.
– Слушай, Йохим, я давно хотел спросить, – начал Гижу, но на несколько секунд умолк. – Ты… Ты начал экзаменовать нас в тот самый момент, когда признался, что ты не простой трассер, а разжалованный бинж?
– Разумеется! Если уж вляпались по-крупному, нужно сразу брать быка за рога и решать, кто способен работать сакрифайсером, а кто нет. Я поставил на обоих и выиграл – ты, капитан, начал подыгрывать мне раньше, чем осознал это. Да и Кларенс вел себя… адекватно.
Йохим по-прежнему называл Гижу капитаном.
Маккензи не преминул съязвить:
– Премного благодарны за доверие…
В самом деле – кто способен сохранить спокойствие и уверенно лечь под врачебный лазер в ситуации, в которой совсем недавно пребывала Фрея? Кто не сломается тогда, когда порою ломаются лучшие из лучших? Кто не позволит им сломаться, взвалив на себя роковое бремя неудачника, вытянувшего страшный жребий?
Только тот, кто однажды уже пережил подобное. Поэтому в сакрифайсеры набирали лишь астронавтов, вернувшихся на аварийных кораблях, и лишь тех, кого рекомендовал искалеченный сакрифайсер.
– Не тяжко вам? – спросил Ба участливо. – Меня, помню, просто бесило, что все вокруг считают меня арестантом.
– Меня тоже бесит, – сознался Гижу. – Однако держусь. И Кларенс держится, но таким ядовитым стал – мне его, клянусь, придушить иногда хочется!
– Ну, извини, – вздохнул Маккензи. – Не от райской жизни.
– А курс как? Дается?
Капитан упрямо поджал губы:
– Куда ж он денется… Только программы подбирать тяжко – много их, черт бы их побрал… Голова пухнет.
Программы фрагментарного поражения организма… Заранее просчитанные до десятитысячных долей процента на любое из возможных повреждений – они ввергли бы в ужас любого из инквизиторов древности. И любой сакрифайсер должен был разбираться в них быстро и безошибочно – от этого зависела как его жизнь, так и жизнь всех, кого он спасал.
– Программы, – проворчал Ба, хмурясь половиной лица. – Что программы, они еще не самое страшное. Хотите знать, что было самым трудным для меня?
– Что? – в один голос выдохнули Гижу и Маккензи.
– Труднее всего, – признался Йохим Ба, лучший сакрифайсер дальнего космоса, – было научиться всегда – всегда! – вытаскивать из этой чертовой колоды именно пикового туза!
©
Август 2003 – февраль 2004Николаев – Москва– Я вижу, по теории у тебя «отлично», – пробурчал шеф. – Это хорошо. Но теперь забудь теорию. Ты на Флабрисе, парень.
Толик с готовностью кивнул.
– А поскольку контактеров тут аж четверо, считая тебя, в курс дела введу я, больше некому, остальные на работе. Слушай внимательно, повторять не стану.
