Эван пощипывает одеяло, пробегает пальцами по стежкам, обводит по краю лоскутки, как будто прокладывает маршрут на карте сокровищ.
– Я почувствовал это. Тогда остались только я и Вэл. Вэл сильно болела, я понимал, что ей недолго осталось. Знал, когда это случится, с точностью до часа. Я прошел через это шесть раз.
Прежде чем продолжить, Эван целую минуту собирается с духом. Что-то не дает ему покоя. Его взгляд бегает по комнате, он словно хочет найти что-то, что отвлечет его, или, наоборот, хочет зацепиться за этот момент. Я имею в виду момент, когда он со мной, а не тот, о котором он все никак не перестанет думать.
– Однажды я вышел из дома, чтобы развесить постиранное белье, – говорит Эван. – И тогда это произошло. Меня будто кто-то в грудь ударил. Я хочу сказать – это было на физическом уровне, не какой-то там внутренний голос сказал мне… что Лорэн больше нет. Я почувствовал сильный удар в грудь и понял. Тогда я бросил простыню на землю и помчался к ее дому…
Эван трясет головой. Я дотрагиваюсь до его колена и сразу убираю руку. После первого прикосновения дальше становится уже слишком просто.
– Как она это сделала? – спрашиваю я.
Я не хочу, чтобы из-за меня он шел туда, куда еще не готов пойти. До этого момента он был эмоциональным айсбергом; две трети прятались под водой; он больше слушал, чем говорил, больше спрашивал, чем отвечал.
– Она повесилась, – отвечает Эван. – Я ее снял. – Он отводит глаза. Здесь – со мной, там – с ней. – А потом похоронил.
Я не знаю, что сказать, поэтому ничего и не говорю. Слишком многие говорят, когда на самом деле им и сказать-то нечего.
Помолчав минуту, Эван продолжает:
– Я думаю, вот так это и бывает. Когда любишь кого-то. С любимым человеком что-то случается, и это бьет тебя в сердце. Не как будто бы, а реально бьет. – Он пожимает плечами и усмехается. – По крайней мере, так я это почувствовал.
– И ты думаешь, что раз я этого не почувствовала, значит, Сэмми еще жив?
– Да, я знаю, это глупо. – Эван снова пожимает плечами и смущенно улыбается. – Зря я начал этот разговор.
– Ты ее сильно любил, да?
– Мы выросли вместе. – Глаза Эвана заблестели от нахлынувших воспоминаний. – Она приходила к нам, или я приходил в ее дом. Потом мы стали старше, и она все время была у себя дома, а я здесь. Я ведь должен был помогать отцу, но иногда мне удавалось улизнуть с фермы.
– Вот куда ты сегодня ходил, да? В дом Лорэн.
Слезы катятся по его щекам. Я вытираю их большим пальцем, как он вытирал мои, когда я спросила, верит ли он в Бога.
Эван вдруг наклоняется ко мне и целует. Вот так просто.
– Почему ты меня поцеловал?
Говорил о Лорэн, а потом вдруг целует меня. Это как-то странно.
– Не знаю.
Он опускает голову. Есть Эван загадочный, есть Эван молчун, есть Эван страстный, а сейчас Эван – смущенный маленький мальчик.
– В следующий раз лучше придумай уважительную причину, – поддразниваю я его.
– Хорошо.
И он снова меня целует.
– Причина?
– Хм. Ты очень красивая?
– Неплохая причина. Не знаю, правда это или нет, но звучит хорошо.
Эван берет мое лицо в свои мягкие ладони, наклоняется ко мне и целует в третий раз. Этот поцелуй длится дольше двух первых, он раздувает тлеющий уголек у меня в животе, а волосы на затылке шевелятся в маленьком танце счастья.
– Это правда, – шепчет Эван, прикасаясь губами к моим губам.
Мы засыпаем «ложечками», как и несколько часов назад. Я вдруг просыпаюсь посреди ночи, в первую секунду мне кажется, что я снова в лесу, лежу в своем спальном мешке. Есть только я, плюшевый мишка и моя М-16… и какой-то незнакомец прижимается ко мне за спиной.
«Успокойся, Кэсси, все нормально. Это Эван, он спас тебе жизнь, он вы́ходил тебя, и он готов рисковать своей жизнью ради того, чтобы ты выполнила какое-то глупое обещание. Эван – парень, который все замечает, – заметил тебя. Эван – простой фермер с теплыми, нежными, мягкими руками».
У меня подпрыгивает сердце. Разве у парня с фермы могут быть такие мягкие руки?
Я убираю его руку от моей груди. Эван тихо вздыхает. Теперь от его дыхания волосы у меня на затылке исполняют джигу по другому поводу. Я легонько касаюсь пальцами ладони Эвана. Гладкая, как попка младенца.
«Ладно, не паникуй. Он уже много месяцев не работал на ферме. Ты же видела, какие ухоженные у него ногти… Но могут ли мозоли так быстро сойти начисто после смены прежнего занятия на охоту в лесу?»
Охота в лесу…
Я немного наклоняю голову к груди и нюхаю его пальцы. Это все мое воспаленное воображение, или я действительно чувствую едкий металлический запах пороха? Когда он стрелял? Он сегодня не охотился, только ходил на могилу Лорэн.
Так я лежу до самого рассвета с открытыми глазами, чувствую спиной, как стучит его сердце, а мое в это время бьется об его ладонь.
«Хреновый ты, наверное, охотник. Редко с добычей приходишь».
«Вообще-то я очень хороший охотник».
«Просто не рожден убивать?»
«Я рожден делать то, что надо делать».
Для чего же ты рожден, Эван?
Следующий день превращается для меня в настоящую пытку.
Я понимаю, что не могу пойти против него в открытую. Это слишком рискованно. Что, если мои худшие предположения – правда? Что, если нет никакого Эвана Уокера, парня с фермы, а есть Эван Уокер – предатель или, что немыслимо (а это слово лучше всего характеризует вторжение пришельцев), Эван Уокер – глушитель? Я говорю себе, что последняя версия не лезет ни в какие ворота: глушитель не стал бы со мной нянчиться, тем более давать мне разные прозвища или нежничать со мной по ночам. Глушитель просто взял бы и «утихомирил» меня.
Если я сделаю первый шаг, обратной дороги не будет, скорее всего, игра на этом и закончится. Если Эван не тот, за кого себя выдает, сделав этот шаг, я не оставлю ему выбора. Не важно, какие у него резоны оставлять меня в живых. Думаю, после того как он поймет, что его раскусили, долго я не протяну.
«Не торопись. Спокойно все обдумай. Не лезь на рожон. – Салливан, действуй методично, это не твой стиль, но ты должна думать головой».
Итак, я притворяюсь, будто все нормально. Правда, за завтраком все-таки подвожу разговор к его жизни до Прибытия. Какой работой он занимался на ферме? Эван говорит, что любой. Водил трактор, заготавливал сено, кормил скот, ремонтировал технику, ставил ограду из колючей проволоки. Я смотрю на его руки, а сама придумываю ему оправдания. Самое лучшее: Эван всегда работал в перчатках. Только как бы его спросить об этом, и чтобы вопрос звучал естественно?
Знаешь, Эван, для парня, который вырос на ферме, у тебя очень нежные руки. Ты, наверное, все время работал в перчатках и пользовался лосьоном, не то что другие ребята? Ха-ха.
Эван не желает говорить о прошлом, его больше волнует будущее. Он хочет знать все детали предстоящей миссии, как будто мы должны каждый свой шаг нанести на карту и предусмотреть все случайности.
Что, если мы не дождемся весны и снова начнется буран? Вдруг на базе никого не окажется? Где мы тогда будем искать Сэмми? В какой момент следует остановиться и сказать: хватит, я сдаюсь?
– Я никогда не сдамся, – отвечаю я Эвану.
Жду наступления сумерек. Ждать спокойно я никогда не умела, и Эван замечает, что я нервничаю. Он с ружьем на плече стоит возле кухонной двери.
– Я пошел. Ты как, нормально?
Эван берет мое лицо в свои нежные ладони, а я смотрю в его теплые щенячьи глаза. Храбрая Кэсси, доверчивая Кэсси, Кэсси – поденка.
«Конечно, со мной все будет хорошо. Ты иди, подстрели пару людишек, а я пока нажарю попкорна».
Я закрываю за Эваном дверь и гляжу, как он легко сбегает с крыльца и быстро идет к лесу в западном направлении. Там, за лесом, шоссе, куда, как всем известно, сбегается всякая дичь: олени, зайцы, гомо сапиенс…
Я пробегаю через все комнаты. Четыре недели взаперти, как под домашним арестом. Надо бы немного осмотреться.
Что я нашла? Ничего. И много чего.
Семейные фотоальбомы. Вот младенец Эван в больнице, на голове у него полосатый чепчик для новорожденных. Эван-карапуз толкает перед собой пластмассовую газонокосилку. Пятилетний Эван верхом на лошадке. Десятилетний Эван на тракторе. Двенадцатилетний Эван в баскетбольной форме…
И другие члены семьи, включая Вэл. Ее я сразу узнала. Когда смотрю на лицо девочки, которая умерла у него на руках и одежду которой я теперь ношу, на меня снова наваливается смертная тоска, и я вдруг чувствую себя самым подлым существом на Земле. Фотографии «Семья на фоне рождественской елки», «Семья вокруг именинного торта», «Семья на прогулке в горах» говорят мне о том, что больше не будет ни рождественских елок, ни именинных тортов, ни прогулок всей семьей в горах, ни тысяч других самых обычных и привычных вещей. Каждая фотография как удар похоронного колокола, как таймер, отсчитывающий последние секунды нормального существования.
И она тоже есть на некоторых фотографиях. Лорэн. Высокая. Спортивная. А, да, еще блондинка. Естественно, она должна была быть блондинкой. Они были очень красивой парой. И почти на половине фотографий она не смотрит в камеру, она смотрит на него. Не так, как я смотрела бы на Бена Пэриша, вся в соплях от счастья. Лорэн на фотографиях смотрит на него сияющими от страсти глазами: «Этот? Этот – мой!»
