Так, отлично. Значит, наш «Стратопорт» будет жить. А мы… Мы еще поборемся.
И все же — как быть с сообщением? И тут меня осенило. В очередной раз. Я же в туалете! Ассенизационная система «Стратопорта» работает так: содержимое собирается в шлюзовом накопителе, а потом автоматически выбрасывается сжатым воздухом за борт. Автомат, насколько я помню, срабатывает после пятидесяти нажатий на педаль спуска воды.
Я включил звуковой канал компьютера и короткими фразами уместил все: и способ перехвата с помощью ридара, и суть шифровки и убийство Фалеева, и гибель Мерты, и несчастного неумеху, и даже мифическую даму, пригласившую меня на место 17—F, которое вскоре подверглось лучевому удару. Упомянул я и про подводную лодку, указав, в каком квадрате океана ее выуживать. Свой текст я закончил словами: «Иду на Ольсена».
Теперь оставалось немногое. Я ввел программу цифрового сжатия пакета информации, включил репетир и перевел радиостанцию на передачу по всем диапазонам. Сквозь корпус «Стратопорта» сигналам не пробиться, по тут мне поможет ассенизационная система. У меня в кармане лежал целехонький пластиковый пакет (давнее правило: все необходимое ношу с собой). Я сунул в него компьютер, который превратился в широковещательную станцию, и заварил пластик металлической расческой, нагрев ее в пламени зажигалки.
Ударом ноги я пробил фаянсовое дно унитаза и в расширившееся отверстие бережно опустил загерметизированный комп. Мой верный друг… Сантименты. Я принялся давить на педаль и после тридцать шестого нажатия услышал приглушенный всхлип пневмопровода. Комп провалился в бездну.
Он будет лететь, кувыркаясь, и за время падения успеет раз пятьсот передать по всем диапазонам информацию, которая так нужна миру.
И Миру…
По радио объявили посадку на челнок, идущий в Нассау. Мой репс. Мне надо быть в Нассау на очередном аукционе. Дадут ли мне сесть на этот челнок? Нужен я им еще или уже не нужен?
— Приглашаем на посадку, — повторил стюард.
И в этот момент кто-то с силой дернул ручку двери.
Понятно.
Дверь в атом туалете сдвигается влево. Значит, я отжимаю защелку, а честь открывания пусть принадлежит Лейтону. Как только створка уходит влево, я тут же наношу четверной удар справа — ребром ладони, локтем, коленом и ребром стопы. Левой рукой и поворотом туловища блокирую встречные удары. Я мысленно нарисовал фигуру Лейтона за дверью, обозначил болевые точки. Перевел дыхание. Положил левую руку на защелку.
А может, не так? Пригнуться, выскользнуть в коридор, увернувшись от ударов, и, когда Лейтон (если это Лейтон) увидит дыру в унитазе и мгновенно все поймет, повернуться к нему и заорать на весь «Стратопорт»:
— Господи, кого я вижу? Неужели это Олав? Олав Ольсен! Вот так встреча! Здравствуй, милый Олав!
И выволочь его, широко улыбаясь и хлопая по плечам, в проход салона, обнять, сдавить так, чтобы затрещали кости, понять, в каком кармане компьютер, залезть, вытащить его и, брызжа слюной, вопить про восемнадцать лет, и про Адриатику, и про Мерту…
Примет Лейтон игру или нет? Если примет, то в какой момент он поймет, что его компьютер — мое решающее доказательство — перекочевал ко мне, — до моей посадки в нассауский челнок или после, когда я уже буду (буду ли?) лететь наконец к земле?
Я еще раз глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и отжал защелку.
Валентин Рич
Полмиллиона часов
…Они переглянулись — на этот раз за дверью послышалось какое-то неясное движение: то ли скрипнула половица, то ли кто-то спустил предохранитель.
И снова все затихло.
Но было ясно — там, за дверью, стоит человек.
Девушка кивнула юноше. Тот шагнул вперед, приблизился к двери вплотную и тихо, но отчетливо проговорил:
— Хромой здесь живет?
За дверью молчали.
Юноша вопросительно взглянул на девушку. Та снова молча кивнула.
— Здесь Хромой живет? — в голосе юноши зазвучала тревога.
И опять никто не ответил.
Так и полагалось. Приблизив мерцающий циферблат часов к самым глазам, девушка подождала, пока секундная стрелка обежит весь круг, и легонько толкнула юношу в бок.
— Живет здесь Хромой? — в третий раз спросил юноша.
За дверью послышался тот же невнятный шум. Потом щелкнул замок, с резким скрипом распахнулась дверь, и в томном проеме возникла коренастая фигура.
— Что за дурацкая привычка — врываться в чужой дом до рассвета! — скрипучим, как дверь его дома, голосом проворчал человек.
Девушка облегченно вздохнула, а юноша тотчас же выпалил:
— Привычка — вторая натура!
Человек смерил их взглядом с ног до головы — сперва тщедушную девичью фигурку, потом ее долговязого спутника, хмыкнул не слишком одобрительно и все так же ворчливо спросил:
— Кто вы такие?
— Я… я — старшая дочь своего отца, — ответила девушка.
— А я — младший брат своего старшего брата, — ответил юноша.
Не задавая больше вопросов, человек вышел на крыльцо и с минуту разглядывал сумеречное небо, зазубренное по горизонту острыми черными зубцами гор, похожими на хребет допотопного ящера.
Потом он положил лапищу на объемистый рюкзак, лежавший у ног девушки, и без видимого усилия закинул его себе за спину.
— Я сама! — запротестовала девушка, схватившись обеими руками за свое имущество.
— Успеешь сама, — строго сказал человек. — Это от тебя никуда не уйдет.
И, заметно припадая на правую ногу, стал спускаться с крыльца.
…Полмиллиона часов. Полмиллиона часов. Полмиллиона, полмиллиона, полмиллиона часов…
Наверху, в светлеющей с каждой минутой пропасти неба, одна за другой тонули последние звезды. Слева в редком тумане слабо отсвечивала река. Справа — на расстоянии вытянутой руки — нависала базальтовая стела ущелья.
Редким соснам удавалось удержаться на незаметных глазу выступах этой почти отвесной голой каменной стены.
Девушка провожала взглядом каждую сосну.
— Упорный народ! — сказал юноша, перехватив ее взгляд. И добавил: Если могут деревья, сможем и мы!
И положил руку на плечо девушки.
Она мягко сняла его руку со своего плеча.
— Я же по — хорошему, — сказал юноша. — Поспи, ведь целые сутки не спала.
Девушка закрыла глаза, откинулась на спинку сиденья.
— Давно знакомы? — спросил Хромой.
— С пятницы, — ответил юноша. — А что у нас теперь — вторник?
