- Силой, что ли?
- А хоть бы и силой, если по- другому нельзя.
- Эх, Паша, Паша! - сказал Батя. - Как ты не понимаешь. Я же теперь цивилизованный, я как раньше не могу, через кровь. Ты напиши в свою Новую Трою, пусть там газ какой- нибудь придумают, чтобы нюхнул человек - и с копыт. А?
- Не поможет, - покачал головой советник. - Уж сколько таких газов придумали, а порядка нет как нет.
Помимо летающего дома, Батя тратил деньги и на другие, столь же многообещающие проекты. Так, примерно семьдесят миллионов драхм он ухлопал на то, чтобы выложить все дороги в Румбе - конгарском поселении, где он правил почти безраздельно - плитками из швейцарского шоколада. Зачем - одному Богу ведомо.
В другой раз он поспорил с вождём соседнего племени, кто больше закупит у кантонов тактических бомбардировщиков - неважно, в рабочем состоянии или нет. По условия спора каждый бомбардировщик должен быть укомплектован платиновой блондинкой, специалистом по романским языкам, козой, павлином и капитаном дальнего плавания. Приложив немало усилий и потратив четырнадцать миллиардов, Батя спор выиграл, однако когда пришло время требовать от соперника исполнения обязательств, он полностью забыл, ради чего они спорили да и спорили ли вообще.
Не следует думать, будто Батя только и делал, что предавался бесчинствам да устраивал оргии. Он, как и любое разумное существо, сочетал приятное с полезным: по мере сил впитывая уроки цивилизации, не забывал и о радостях плоти. Вот один из примеров того, как выручило Батю знание психологии - или какой- то другой, столь же мудрёной ерунды.
Однажды соплеменники- румбаи в очередной раз пришли его убивать. Бог знает, как они пробрались в летающий дом - должно быть, выстроили живую пирамиду или что- нибудь в этом духе - но, так или иначе, Батю они застали совершенно неподготовленным. В одной набедренной повязке он сидел на кухне и жрал из огромной миски лапшу. Рядом с ним, на трёхногих табуретах помещались две немытые толстые бабы, одна уродливей другой - почему- то, будучи мужчиной, что называется, в самом соку, к таким женщинам Батя питал особенную слабость.
Румбаев же было человек пятьдесят. С десяток самых наглых набилось в кухню, остальные разбрелись по дому, ломая мебель, пачкая обои и оставляя повсюду грязные отпечатки ног. Батя между тем продолжал чавкать, словно ничего не происходило, да так громко, что у предводителя бунтовщиков, Тонкаса, не выдержали нервы.
- Что - вкусно? - спросил он, закипая. - Последний раз жрёшь, больше не получится.
Батя не ответил. Выудив последнюю завитушку лапши, он поднял миску и обрушил себе в пасть настоящий водопад бульона. Повалил аппетитный пар, и конгары в свите Тонкаса стали облизываться: для них, словно для детей, растворимая лапша была настоящим лакомством, редким изысканным деликатесом. Кое- кто из них надеялся, что Батя допьёт не до конца, но тот был упорен, и через какую- то минуту бульон до последней капли оказался у него в брюхе.
- Там горбушка валяется, - обратился Батя к Тонкасу. - Дай- ка её сюда!
Сказал он это столь повелительно, что Тонкас против воли послушался. Получив горбушку, Батя принялся собирать ею остатки бульона и крошечные частички лапши, которые не мог зацепить ложкой. Занимался он этим до тех пор, пока не выскоблил миску досуха.
- Ну вот и пожрал, - сказал он, отложив ложку. - А ты, Тонкас, пошёл вон. И шоблу свою с собой забери.
Хоть Тонкас и терпеливый был конгар, однако на это и он обиделся.
- Что же ты, Конкас? - сказал он. - Мы к тебе по- честному, а ты вон как - зазнался, грубишь, ведёшь себя по- хамски... Честное слово, можно подумать, что тебя каждый день убивать приходят!
Сказал он это с такой искренней болью, что Батя смягчился:
- Ну, хорошо, хорошо, не каждый, - сказал он. - За что хоть убивать- то будете?
- А не знаю, - пожал плечами Тонкас. - Как управимся, придумаем что- нибудь.
- Постфактум, что ли?
- Да хоть бы и так.
- Нет, так я не согласен.
- Почему это?
- Да вот не согласен, и всё.
- А как ты хочешь?
- А так: чтобы ты здесь и сейчас объявил, почему ты меня хочешь убить, и за что.
- И что тебе это даст? Всё равно помрёшь ведь!
- Хоть помру, зато знать буду.
- Ладно, - сдался Тонкас. - Вот тебе причины. Ты - вождь, мы - народ...
- Ну и?
- Не перебивай! Ты - вождь, мы - народ, а потому... потому... потому имеем право! Надоел!
- Так, - сказал Батя, нащупывая под столом рикайди . - Значит, хочешь Подвиг совершить? Героем стать, Героем Геройствующим, Освободителем Женолюбивым?
- Да вроде как, - согласился Тонкас. - Ну, так что, устраивает тебя такое объяснение?
- Устраивать- то устраивает. А если я так скажу: не Подвиг ты совершишь, а Предательство, не Прославишься в Веках, а Опозоришься Хуже Некуда?
- Ну, прямо и Опозорюсь, - не поверил Тонкас. - Это почему?
- Потому, - сказал Батя, - что ещё древние греки считали, что трагедия возвышает человека.
- И что же?
- А то, что убив меня, ты меня возвысишь.
- Чушь! Докажи!
- Доказываю. Вот я живой - Тиран и Мучитель. А вот я мёртвый - Храбрец, Мученическую Смерть в Неравном Бою Принявший. Вас здесь человек пятьдесят, не меньше - значит, меня ещё и наградят посмертно, за отвагу. Вот так вот. Сколько я изучал человеческую историю, всегда так было. Память - что людская, что конгарская - это, мой дорогой Тонкас, искуснейший декоратор. Вот что я, к примеру, сделал в жизни плохого?
- Да всё, - ответил Тонкас. - Что ни возьми, всё - мерзость.
- Верно, - согласился Батя. - Но потомки рассудят иначе. Они так скажут: может быть, он и был жестоким, подлым чудовищем, зато как любил животных, а уж в цветочках души не чаял. А что касается боли, страданий, которые по его милости претерпели наши прадеды, так мы их ощутить не можем, а потому и обсуждать подробно не будем. Сосредоточимся на положительных аспектах. Был Конкас из Румбы доблестный воин, государственный человек, женщины его любили, и уважали мужчины, да нашёлся какой- то Тонкас, душонка низенькая, до гадостей охочая - и убил из зависти. Так и рассудит нас история, уж в этом можешь мне поверить. Не быть тебе Героем Геройствующим, как ни крути, так что напрасно ты затеял убийство. Дело это пустое и зряшное - вот, лучше мусор вынеси.
И так он это убедительно сказал, что не успел Тонкас и глазом моргнуть, как вместе с товарищами очутился на улице, а вокруг них - чёртова пропасть мешков, таких вонючих, хоть нос зажми.
Завыл тут Тонкас от досады, пнул ближний мешок, а оттуда и ватные палочки использованные, и селёдочные головы, и ведёрки из- под мороженого, и протухшая кабачковая игра.
Обдало Тонкаса смрадом, и потерял он сознание, очнулся же не Героем и Освободителем, а Тонкасом Помоишником, Тонкасом Смрадным, и ничего ему больше в Румбе не доверяли, кроме как чистить трижды в день выгребную яму. Сам он, правда, быстро с этим смирился, и даже сочинил стишок, который распевал потом дни напролёт:
