- Зовусь я Дункас, - ответил Дункас, - и прежде прозвище мне было - Неправедный.
- А теперь?
- Теперь не знаю.
- Значит, будешь Дункас Незнающий, - сказал вождь, - А раз ты здесь новенький, ступай чистить выгребную яму. И юрту мою заодно вычисти.
- И мою, - сказала какая- то женщина. - Если тебе не трудно, конечно.
- Да, - сказал мужчина. - Если ты желаешь нам понравиться. Мы тут, знаешь ли, не любим болтунов. Дело - вот что важно.
- Да, - загалдели конгары, - Дело - это штука такая, очень важная!
Тут Дункас поднял голову и оглядел собравшихся. Были это конгары суровые, зрелые, мудрые и опытные - такие, решил он, просто так говорить не будут. Надо поприветствовать их хорошенько.
- Здравствуйте, братья мои, - сказал он им голосом мягким и дружелюбным. - Странно, что я не замечал раньше, какие вы все славные. А ведь стоило бы хвалить вас почаще, ведь в тех чудовищных условиях, в которых вы живете, любой другой давно бы превратился в животное. В самом деле, отчего я прежде не любил вас так, как вы того заслуживаете? Ну, теперь- то всё позади: теперь я могу уважать вас без всяких задних мыслей. Обнимите же меня, друзья, и давайте любить и ценить друг друга, как требует цивилизация и её нравственные законы!
Не успел он закончить свою кроткую проповедь, как в лицо ему угодил комок грязи - жирный вонючий комок.
- Гляди, как ловко я в золотаря попал! - сказал кто- то из задних рядов.
- Тише ты, дурак! - ответили ему. - Ты посмотри, какой он здоровый! Сейчас башку тебе отвернёт!
Но у Дункаса никого бить и в мыслях не было:
- Вижу, кому- то я тут не пришёлся по нраву, - сказал он, утёршись. - Что ж, уважение в один день не завоёвывается, и я готов постараться. Говорите, нужно вычистить выгребную яму? Охотно! Это меньшее, что я готов для вас сделать. Сказать по правде, никакая работа не является грязной для человека, столь же запятнанного злодеяниями, как я.
- Ты? - удивился вождь? - Что же ты сделал- то такого, парень?
Поведал ему Дункас о своём прошлом, красок не жалея, описал, как мог, эксперимент, и заверил собравшихся, что отныне он и зверям и людям друг, а война, кровь и смерть, любимые им прежде, теперь внушают ему ни с чем не сравнимое отвращение.
Покачал головой вождь, но позволил Дункасу помочь, тем более что выгребную яму из- за скопившихся нечистот конгары третий месяц обходили стороной.
И принялся Дункас за работу, и так быстро лопатою шуровал, что в какие- то пятнадцать минут очистил и яму, и юрту, а в придачу выкорчевал сорняки в огороде и к колодцу приладил нового журавля.
- Молодец, - похвалил его вождь. - Справился. Не думай, однако, что мы тебя простили. Пусть ты и невиновен непосредственно перед нами, вина твоя перед народом Кон велика. Сердце моё обливается кровью при мысли о том, сколько наших братьев приняло муки по твоей злобе и жестокости, и пусть говоришь ты, что изменился, нравственный закон велит презирать тебя, и гнать, как бешеную собаку.
- Будь по- твоему, - сказал Дункас Непомнящий. - Днём можешь презирать меня и гнать, а ночью, когда меня никто не увидит, позволь мне помогать вам по- всякому - чинить одежду, таскать тяжести, точить оружие, нянчить детей, мучимых ночными кошмарами. Не лишай меня этой возможности, ибо в ней одной я вижу для себя надежду искупить прошлые прегрешения.
- Хорошо, - ответил вождь, - Но знай: если ночью ты будешь недостаточно осторожен и разбудишь кого- либо из моих людей, он имеет право казнить тебя самой страшной смертью, какую сможет придумать. Согласен ли ты на это?
- Почту за честь, - ответил Дункас, поднялся и побежал прочь, за пределы деревни, сопровождаемый криками и улюлюканьем.
Так и повелось с тех пор: всеми гонимый и презираемый, днём Дункас прятался в мусорных ямах и питался объедками, ночью же - трудился на благо деревни, не жалея времени и сил. Однажды вышло так, что, входя в чужую юрту, Дункас споткнулся о хозяина и разбудил его. Тот как вскочит, как заорёт, полдеревни сбежалось, и задали Дункасу такую взбучку, что он долго ходил скособоченный и за бока отбитые держался. Не убили, говорил он, и на том спасибо. Надо быть терпимым к людям, всё- таки он - чудовище и за свои злодеяния заслуживает куда худшей доли. На мгновение, правда, подумалось ему о том, что прежний Дункас, Неправедный, не допустил бы такого к себе отношения, уж на что был мерзавец, а не позволил бы шелупони всем скопом клевать сильного человека. Однако эту мысль Дункас сразу отбросил, как недостойную - не для того ему характер исправили добрые люди, чтобы он о мести думал; напротив, из теперешних страданий должен он черпать силу, и воистину: чем ниже падёт, тем больше утвердится в сознании добра и истины. Порешил на этом Дункас и нарёк себя по- новому - Страдальцем.
Жить ему, впрочем, стало тяжелее. Уже и дети, что раньше боялись его за рост и свирепый вид, стали кидать в него камни и придумывать обидные прозвища. Ночью же нередко встречал он в юртах оставленные для него гадости: то рассыплет кто- нибудь по полу колючки, то поставит хитрый силок, а то и вымажет порог дерьмом - на, мол, Дункас, понюхай, чем грехи твои пахнут.
Если бы кто из коннераев увидел в те дни Дункаса - не узнал бы, так он зарос и исхудал. Не конгар - один огромный костяк, не поймёшь, что его в движение приводит. Бывало, тащится он ночью по деревне, вздыхает тяжело, и какая- нибудь сердобольная баба скажет тихонько:
- Да как же он ноги- то волочит, бедолага... - и вынесет потихоньку кусок маракчи или зычницу, какая похуже. Тем Дункас и жил, и прожил бы, наверное, ещё долго, не случись беды.
Как- то ночью зашивал он юрту некоему Ромсену - мужику сварливому и на язык острому. Шил себе, шил, да в темноте уколол палец иглой, а на игле ярь- медянка была: раз - и готово заражение крови. День прошёл, другой - распухла у Дункаса рука, болит невыносимо. Решился он при свете солнца пойти в деревню за помощью, но сторожа, его завидев, велели убираться прочь. Побрёл Дункас обратно в степь, и пекло его там солнце, и хлестал немилосердно дождь, и ветер его сушил, и боль терзала всё сильнее. Стал он впадать в забытье: чудилось ему, будто он прежний Дункас, пусть Неправедный, зато способный за себя постоять, если что. В самом деле, шептал он в бреду, разве не искупил он тяжким трудом и унижениями все свои преступления и беспутства? Отчего же не хотят принять его, почему нет ему прощения? Неужели однажды злодей - злодей навсегда? Для чего тогда лечили его? Для чего всеми правдами и неправдами склоняли к добру? Тот Дункас, старый, хотя бы счастлив был, а новый, улучшенный, ничего, кроме попрёков и оскорблений, не видел, даром, что всем сердцем стремился к жизни нравственной и духовной. Да и разве был тот Дункас так уж плох? Совершил он, верно, много дурного, но и хорошее было, потому что как же хорошему не быть? Бормотал он так, валяясь в канаве, пока не нашли его деревенские мальчишки, и давай колоть, шпынять, да как заденут больную руку! Взревел Дункас, мальчишки - врассыпную, визжат, кривляются, старших зовут.
