Наследница 1
Глава 1
— А тепе-еерь! Ласточкой!
Полуденное солнце раскалило доски — голые ступни, если идти неспешно, почти обжигало. Но я-то не шла! Я бежала, летела, неслась со всех сил, чувствуя, как пятки кусает жаром, а от смешанного с восторгом ужаса перехватывает дыхание. Не умела я нырять ласточкой! Только солдатиком! Ещё бомбочкой! А не так, как ребята постарше — далеко, красиво вытянув вперёд руки.
Мостки кончились, мысли тоже, и отступать было некуда. Я оттолкнулась и вниз головой рухнула в омут.
Вода ударила наотмашь: по лицу, груди, животу. Дыхание выбило. Из-за волн боли медленным узором проступал холод, а в ноги будто впились ледяные иголки. Где-то там, наверху, резали воду и играли на поверхности блики — а снизу непреклонно и властно поднималась тьма. Тяжёлая, мягкая. Странно знакомая.
«Вот ты где!» — шепнуло из-за спины. — «Нашлась всё-таки».
Рывок. Что-то ухватило меня поперёк груди, дёрнуло вверх. Вспыхнули перед глазами серебряные пузыри, хлынула в нос вода, и на поверхность я вынырнула, отплёвываясь и отчаянно кашляя.
Вцепилась в папу, который удерживал меня на плаву и мощными гребками двигался к берегу. Руки скользнули по широким, кажущимся почти каменными плечам, обхватили за шею. Где-то на краю осознанных мыслей мелькнуло: нельзя душить того, кто вот прямо сейчас спасает тебя от утопления!
Папа моих трепыханий будто и не заметил. Уже нашёл ногами дно и теперь стремительно выходил на сушу, легко удерживая на руках отплёвывающуюся дурёху. Огромный, напоминающий вставшего на дыбы медведя, злющий — дети бросились от него в разные стороны, как стая рыбок.
— Почему не гребла? — со смесью растерянности и гнева спросил отец. — Ты же хорошо плаваешь!
— Я забыла, — потерянно прошептала. — Я совсем забыла, что умею плавать.
По запрокинутому лицу скользили горячие лучи солнца, но под опущенными веками вихрилась тьма, и тихим прибоем шелестело в ушах: «Нашлась».
Нашлась.
Наследница.
* * *
Дорогу от озёрного берега до дома я запомнила плохо. Вот плывут над головой прорезанные солнцем сосновые ветви, вот сжимаются, почти до боли, папины руки — а вот я уже сижу в постели, грею руки о кружку. Рот вяжет сладостью — в крепком чёрном чае, казалось, мёда больше, чем чая.
А за тонкой стенкой летнего домика сиплым шёпотом гремела ссора.
Отец изволил выяснять отношения со своей Галкой.
— Я на пляже оказался случайно, — папа голоса не повышал, он выговаривал слова раздельно, очень чётко, вбивая их в тишину, точно сваи. — Заскочил в обеденный перерыв окунуться. А если б нет? Там вообще никого из взрослых не было!
— Зато полно детей постарше. Со всего садоводства собрались, и с деревни ещё прибежали — мне что было, её не пускать? Так для этого нужно хотя бы, чтоб у меня разрешенья спросили! — в голосе Галки на́чали позвякивать нехорошие такие металлические нотки.
Я поёжилась. Позволения и правда ни у кого не просила, только крикнула, убегая, мол, на озеро идём. Так ведь если спрашивать — меня и пускать не будут! Посадят картошку чистить или присматривать за галчатами. И так уже всё утро с ними возилась.
— Я доверяю тебе детей. И, уходя из дома, должен знать, что они под присмотром. Все трое, Галя! Не только младшие.
Я сморщила нос. Это что, папа намекает, будто Галка ко мне хуже относится потому, что не родная мать, а мачеха? Ну, так-то да, нашли новость. С другой стороны — несправедливо. В свои зрелые, практически предпенсионные двенадцать лет я была существом осознанным и вполне самостоятельным. Не нуждалась в пригляде от всяких там… галок. О галчатах своих пусть заботится. Сейчас как разбудит их воплями — мало никому не покажется!
— Ты, ты!.. — мачеха чуть не задохнулась от возмущения, а голос её уже совсем опасно звенел. — Ты бросил меня здесь, в этом сарае, одну, с детьми на руках! Я просто разрываюсь совсем, не сплю, даже поесть не успеваю! У Юры зубки режутся, Петя лезет везде, утром чуть буфет на себя не уронил, а эта, твоя, меня не слушает, дерзит, не помогает. Тебя нет, никогда нет, а я тут с ними одна, одна!..
Ну вот это точно было несправедливо. Отец специально снял дачу неподалёку от объекта, который должен был этим летом строить. Он действительно пропадал там целыми днями, без выходных — но вечерами приезжал почти всегда. Дёрганая, похожая на всколоченную кикимору Галка выходила к нему навстречу, совала верещащего Второго Галчонка, и, натыкаясь на стены, возвращалась в дом, чтобы без чувств рухнуть в постель. Папа с ребёнком на руках ел остывающий на столе ужин, каким-то чудом чудесным укачивал мелкого паршивца и укладывал спать, а сам возвращался во двор: нарубить дров, наносить воды, нагреть бадью. Закатывал рукава и под жемчужно-сияющим небом белых ночей стирал изгвазданные пелёнки. Спал пару коротких часов, чтобы ни свет ни заря подняться опять на работу.
Мне не было его жаль, вот ничуть. Получил то, что хотел. Пусть наслаждается.
— Нас в детстве никто за руку не водил! — продолжала бушевать великая папенькина любовь. — Мы все так росли. И ничего, нормально выросли!
— Выросли. Те, кто шею себе не свернул, те — выросли.
Повисла нехорошая пауза.
— Тогда сам объясни ей! — голос Галка уже вовсе не сдерживала. — Меня она слушать не желает. Нарочно назло всё сделает и…
И тут, конечно, случилось неизбежное: рядом послышалось басовитое сонное «У-у-у!». Галчонок номер два, суровый мужчина четырёх месяцев от роду, выражал своё недовольство уровнем шума.
У меня похолодело в животе. Отбросила пустую кружку, подхватилась с постели. Подбежав к детской кроватке, принялась её качать, затянув заветное: «Аа-аа-а! Аа-аа-а!». Первый Галчонок завозился было, Второй вякнул ещё пару раз, пнул брата пяткой в ухо, но, в конце концов, оба затихли. Я, наученная горьким опытом, продолжила раскачивать кроватку, хмуро глядя в сторону закрытой двери.
За дверью настороженно молчали. У горе-родителей тоже был опыт и тоже горький. Наконец, папа мужественно решил:
— Мне надо идти.
Галка зашуршала, заметалась за стенкой: торопливо собирала мужу в дорогу бутерброды и термос с супом. Я расслабила плечи, успевшие как-то незаметно подняться к самым ушам, и выдохнула. Воспитательный разговор откладывался. Это было нехорошо.
Потому что Галку я
