Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

— Ну ладно, крепкое — понятно, печень там, всё дела. Но бокальчик пива после работы? Все же пьют. Расслабиться, снять стресс…

— Этанол не снимает стресс, — помотал я головой. — Он подавляет кору головного мозга, и человеку кажется, что стало легче, а на самом деле мозг просто перестаёт обрабатывать сигналы тревоги. Как если бы ты выдернул провод из пожарной сигнализации и решил, что пожар потух.

Кирилл замер с вилкой у рта.

— Токсическое поражение печени и сосудов в двадцать два кажется чем-то далёким, — продолжил я, и голос сам вырулил в ту интонацию, которой я тридцать лет читал лекции ординаторам. — А в сорок ты сидишь в кабинете гастроэнтеролога, смотришь на результаты УЗИ и думаешь: господи, зачем я пил это крафтовое пиво после работы, каждый вечер, «всего бокальчик», десять лет подряд.

Кирилл проглотил картошку. Тяжело, как будто она выросла в размерах по дороге в желудок.

— Ты… это серьёзно? — спросил он осторожно.

— Абсолютно.

Повисла пауза.

Кирилл посмотрел на свою тарелку. На сковородку с картошкой на сале. На масло, которое я принёс. На вырезку в вакууме.

Мысль о том, что этот странный сосед-зожник, который не пьёт алкоголь и рассуждает про гастроэнтеролога в двадцать один год, проскользнула у него в глазах, но не задержалась, потому что Кирилл не из тех, кто копается в людях. Он пожал плечами, подцепил вилкой кусок лука и отправил в рот.

— Ну, тебе виднее, — сказал он философски. — Ты же фамтех, типа врач.

Олеся молчала.

Но я поймал её взгляд. Короткий, быстрый, брошенный из-под ресниц поверх стебля сельдерея. Ледяной. Оценивающий. И где-то в глубине — крошечная искра интереса. Холодного и расчётливого, с каким смотрят на явление, которое не вписывается в привычную картину мира.

Двадцатиоднолетний парень, который не пьёт, покупает продукты на семь тысяч ночью и рассуждает о поражении печени с интонацией профессора на третьем десятке стажа. Такой экземпляр в её официантскую классификацию клиентов не попадал.

Она откусила сельдерей и отвернулась.

Ужин продолжался. Кирилл болтал — легко, бессвязно, перескакивая с темы на тему: про работу в магазине, про нового менеджера, который «вообще не шарит», про акции на телевизоры, про соседа с третьего этажа, который выгуливает огненного хорька в четыре утра. Он говорил за троих, заполняя собой тишину, которую мы с Олесей производили в промышленных масштабах.

Я жевал и слушал. Отвечал односложно: «угу», «ясно», «бывает». Не потому что Кирилл был неинтересен — парень был добрый, открытый, из тех, кто впускает в свою жизнь любого и потом искренне удивляется, когда этот любой оказывается проблемой. Просто сил на светскую беседу не осталось. День выжал из меня всё, до последней капли.

Олеся доела свои выхолощенные белки, аккуратно положила вилку параллельно ножу, встала, ополоснула тарелку и ушла в их с Кириллом комнату. Молча, не попрощавшись, не бросив ни слова.

Дверь закрылась тихо. Олеся даже дверьми хлопать не стала — слишком много чести.

Кирилл проводил её взглядом, повернулся ко мне и наклонился через стол, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Да не парься, Михон. Она всегда такая после смены. Голодная, злая, ей бы поесть нормально и поспать, а она на этой диете сидит уже месяц и жрёт одни белки с сельдереем. Любой озвереет, согласись? Завтра проснётся — будет другой человек. Вот увидишь.

Он открыто, по-доброму улыбнулся. На лице не было и тени обиды. И эта улыбка на секунду напомнила мне, зачем я вообще согласился жить с незнакомым парнем в одной квартире.

Кирилл был лёгким. Необременительным. Из тех людей, рядом с которыми можно выдохнуть.

— Спасибо за картошку, — сказал я. — Вкусно было.

— Да ладно! Мамкин рецепт! Она мне, когда я из Твери уезжал, целую тетрадку написала, «Кирюшенька, не помри с голоду», и там тридцать два рецепта, и все на сале. Я ей говорю: мам, тут Питер, тут люди авокадо едят, а она: «Авокадо — это для тех, кто жизни не нюхал, а ты ешь картошку и будешь человеком».

Я хмыкнул. Его мать мне заочно нравилась.

— Ладно, — я поднялся, сполоснул тарелку и поставил в сушилку. — Спасибо за ужин. Мне вставать в семь.

— В семь⁈ — Кирилл округлил глаза, как будто я назвал время казни. — Ты больной?

— Я фамтех. У меня пациенты.

— Звери подождут…

— Звери не ждут, Кирилл. Спокойной ночи.

Я ушёл в свою комнату и закрыл дверь.

Кровать. Настоящая кровать с настоящим матрасом, и простыня пахла стиральным порошком, а не антисептиком, и подушка была мягкой, и одеяло тёплым, и за стеной тихо бубнил Кирилл, разговаривая с Олесей, а может быть — сам с собой, потому что она вряд ли отвечала.

Я лежал на спине, смотрел в потолок и думал.

Совесть грызла. Тупая, ноющая, как зуб, который не болит сильно, но и не отпускает.

Яйца я вернул с процентами. Продукты купил. Извинился. Сделал всё правильно, всё по-взрослому, и от этого «правильно» легче не становилось, потому что Олеся ушла молча, и в этом молчании было больше, чем в любом крике.

Она запомнила меня дважды. Первый раз — как идиота из кафе, который подмигивал и шутил про погоду. Второй — как вора, укравшего её диетические яйца. Два впечатления, оба чудовищных, и шанс на третье, нормальное, таял с каждой минутой.

Впрочем, какая разница?

Она — девушка Кирилла. Я — сосед, который платит тридцать тысяч за комнату и горячий душ. У меня есть клиника, пациенты, Пуховик с неработающими лапами, Феликс с революционными амбициями и Ксюша, которая однажды уронит что-нибудь по-настоящему важное. Мне не до яиц и не до обиженных официанток.

Но совесть всё равно грызла. И досада на нелепость собственной ситуации.

Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех на два поколения вперёд. Человек, который сегодня заставил профессора Дронова проглотить собственную гордость. И этот человек не смог вовремя купить яйца.

Я перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Засыпал долго.

* * *

Будильник зазвонил в семь.

Я собрался за восемь минут, сжевал бутерброд с тем самым сыром, который вчера произвёл на Кирилла религиозный эффект, и вышел из квартиры.

Утренний Питер пах мокрым асфальтом и бензином. Дождь не шёл, но обещал — тучи висели так низко, что казалось, достаточно протянуть руку, чтобы зачерпнуть их горстью. Десять минут быстрым шагом, и