Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Внутри горел свет.

Я толкнул дверь, колокольчик звякнул, и запах антисептика с примесью свежезаваренного ромашкового чая наполнил лёгкие.

Ксюша была уже там.

Халат, с чуть криво застёгнутой верхней пуговицей, потому что Ксюша и пуговицы существовали в параллельных вселенных. Волосы собраны в хвост, очки протёрты до блеска, и на лице сияла готовность к подвигу, от которой мне стало одновременно тепло и немного тревожно, потому что Ксюшина готовность к подвигу обычно заканчивалась чем-нибудь разбитым.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — отрапортовала она с порога подсобки, где, судя по звукам, кормила Пуховика. — Я пришла в шесть! Всё убрала, Пуховик покормлен, Искорка — тоже, воду ей сменила, температуру проверила, тридцать восемь и два!

— Тридцать восемь и два — для саламандры?

— Для воды! Как вы говорили!

— Я говорил поддерживать тридцать семь и пять.

Пауза. Шорох. Всплеск воды.

— Сейчас исправлю!

Я хмыкнул и прошёл к рабочему столу. Клиника выглядела прилично. Зеленоватого пятна у плинтуса было уже не скрыть, но в остальном порядок: инструменты на местах, витрина с препаратами протёрта, кушетка накрыта свежей пелёнкой.

Ксюша старалась, и старание было таким яростным, что хотелось погладить её по голове, как погладил вчера Машу в коридоре Госпиталя.

Я проверил Пуховика — барсёнок лежал в вольере, бодрый, глазки блестят, левая задняя лапка подёргивается в фиксаторе. Прогресс продолжался.

Искорка спала в тазу с водой, температура которой, после Ксюшиной коррекции, медленно возвращалась к норме.

Феликс сидел в клетке под покрывалом и молчал. Демонстративно. Покрывало не шевелилось, но я чувствовал, как из-под него исходит волна праведного негодования.

— Феликс, — сказал я, приподняв край. — Доброе утро.

Янтарный глаз открылся. Один. Второй остался закрытым в знак политического протеста.

— Мы с вами не разговариваем, — процедил Феликс хриплым утренним голосом. — Вы нарушили наши гражданские права. Мы готовим петицию. Дух р-р-р-революции не сломить!

— Петицию подашь после завтрака. Ксюша, насыпь ему мультикомплексную смесь.

Феликс щёлкнул клювом.

— Мы объявляем голодовку, — заявил он.

— Воля твоя.

Я опустил покрывало и занялся подготовкой к рабочему дню. Через тридцать секунд из-под ткани донёсся отчётливый хруст гранул. Голодовка продержалась ровно столько, сколько нужно совиному метаболизму, чтобы сообщить мозгу: идеология — идеологией, а жрать охота.

Первый час прошёл спокойно. Я заполнил документацию по вчерашним пациентам, составил план лечения для Пуховика на неделю и объяснил Ксюше разницу между литиевым нейтрализатором и кальциевым стабилизатором.

Она записывала в блокнот, высунув кончик языка от усердия, и дважды переспросила, а на третий раз уронила ручку в щель между столом и стеной, откуда мы вытаскивали её пинцетом.

Обычное утро. Тихое. Рабочее.

А потом звякнул колокольчик, и тихое утро кончилось.

Дверь распахнулась, и в клинику вошёл запах. Не запах даже — стена, плотная, удушающая, сложносочинённая волна парфюма, в которой смешались сладкие цветы, мускус, ваниль и что-то синтетическое, от чего у меня немедленно заломило в переносице.

Пуховик в подсобке чихнул. Феликс под покрывалом возмущённо ухнул. Искорка выпустила пузырь.

За запахом проявились его источники.

Две девушки. Лет двадцати пяти, может чуть старше. Под слоем макияжа возраст определялся примерно, как уровень Ядра через стену вольера. Губы у обеих были надуты до состояния, при котором нормальная артикуляция становилась подвигом.

Волосы — платиновый блонд, идентичный оттенок и укладка, как будто их отпечатали на одном принтере с небольшой разницей в росте. На плечах сумки с логотипами, которые я не узнавал, но которые, судя по размеру букв, очень хотели быть узнанными.

Первая, та, что повыше, с длинными ногтями цвета расплавленного золота, несла на руках что-то маленькое, дрожащее и тускло мерцающее.

Неоновый Йорк.

Я знал эту породу. Декоративный терьер, выведенный лет двадцать назад в лабораториях Синдиката «Люминас» для элитного рынка. Крошечный, килограмма полтора, с шелковистой шерстью и Ядром, настроенным на биолюминесценцию.

Здоровый Неоновый Йорк светится мягким розовым светом, ровным и тёплым, как ночник в детской. Девочки в соцсетях от них сходили с ума — идеальный аксессуар для фото, живой светильник с влажным носом.

Этот конкретный йорк не светился розовым. Он мерцал зеленоватым, болезненным, тусклым мерцанием, каким мерцают экраны старых мониторов перед тем, как окончательно сдохнуть. Глаза у него были полуприкрыты, уши опущены, и весь его полуторакилограммовый организм транслировал одно: мне плохо, и я не понимаю почему.

«…щиплет… кожа щиплет… хозяйка, помоги…»

Это снова раздался голос в голове. Тихий, жалобный, почти детский. И обращённый к той, которая его держала. С доверием, которое зверь испытывает к хозяину, даже если хозяин этого не заслуживает.

— Вы врач? — спросила первая, оглядев клинику с выражением туристки, забредшей в привокзальный сортир. — Ну, типа, для животных?

— Фамтех, — ответил я. — Добрый день. Что случилось?

Она не сочла нужным поздороваться. Вторая — пониже, в розовых очках и с телефоном, приклеенным к ладони — тоже не удостоила.

— Значит так, — первая выставила йорка вперёд, как вещественное доказательство. — У нас через два часа фотосессия для блога. Восемь тысяч подписчиков. Рекламный контракт с «Глэм Петс». А эта бракованная псина позеленела! Два дня назад была розовая, нормальная, а сегодня — вот это! Зелёная, как лягушка!

— Вообще не фотабельная, — подтвердила вторая, даже не подняв глаз от телефона. — Мы уже фильтры все перепробовали. Даже с фильтрами — отстой.

— Сделайте ему укольчик, чтобы снова стал розовым. И побыстрее, мы торопимся. Мы платим ваще-то.

Она произнесла «мы платим» тем особенным тоном, которым люди определённого типа обозначают границу между просьбой и приказом. Мы платим — значит, ты обслуга, и обслуга делает то, что ей скажут.

Ксюша за моей спиной тихо вдохнула. Я слышал, как воздух застрял у неё в горле — Ксюша физически не переносила, когда со зверями обращались как с вещами, и сейчас в ней боролись профессиональная вежливость и желание запустить шваброй.

— Положите его на стол, — сказал я ровно.

Первая брезгливо опустила йорка на смотровой стол. Пёсик встал на дрожащих лапках, покачнулся и сел, свесив голову. Зеленоватое мерцание под шерстью пульсировало неравномерно, с паузами, как фонарь с севшей батарейкой.

Я натянул перчатки и начал осмотр.

Шерсть. Первое, что я заметил: блеск неестественный, жёсткий, с маслянистым отливом, которого у Неонового Йорка быть не должно.

Шерсть этой породы мягкая, воздушная, почти невесомая — через неё свет Ядра проходит, как