Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Но она была ассистентом. И подчинялась. Повернулась, открыла шкаф, достала ампулу дрожащими пальцами и подала мне, едва не уронив.

Я набрал шприц. Прозрачная жидкость — физраствор с алхимическим ферментом, безобидным, как тёплая вода. Фермент ускорял метаболизм эфирных желез, стимулировал обновление секрета, и делал ровно то, что я обещал: через час железы раскроются, свежий секрет вытеснит окисленный, и йорк засияет.

Вколол подкожно, между лопаток. Йорк пискнул, дёрнулся и ткнулся носом мне в ладонь.

«…щиплет… но уже меньше… рука тёплая…»

— Готово, — сказал я. — Через час он будет светиться ярче, чем когда-либо. Гарантирую.

— Ну наконец-то! — первая подхватила йорка со стола, сунула в сумку… живое существо, в сумку! как кошелёк! — и направилась к выходу. — Пойдём, Кристин, у нас визажист через сорок минут.

— Спасибо, что оказались нормальной обслугой, — бросила вторая через плечо, не отрывая глаз от телефона. — А то мы уже думали, что придётся в нормальную клинику ехать.

Дверь захлопнулась. Шлейф парфюма остался висеть в воздухе, тяжёлый и стойкий, как память о дурном сне.

Тишина.

Ксюша стояла у шкафа, прижимая к груди пустую коробку из-под ампулы, и смотрела на меня. Губы дрожали, и я видел, как в ней закипает.

— Михаил Алексеевич, — начала она, и голос звенел от сдерживаемого возмущения. — Вы же сами сказали. Сами! Что уколы вредны! Что печень! Что неделя на диете! А потом взяли и вкололи! За пять тысяч! Они… они назвали вас обслугой, а вы… вы…

— Ксюша.

— Я не понимаю! Я правда не понимаю!

— Ксюша. Послушай. Фермент — безвредный. Это катализатор обновления секрета, физраствор с добавкой. Йорку от него не будет ничего, кроме пользы. Железы раскроются, токсичный секрет выйдет, Ядро начнёт очищаться.

Она моргнула. Очки съехали на кончик носа.

— Тогда… тогда зачем вы сначала отказались?

— Потому что они должны были услышать, что натворили. И потому что без катализатора нормальное лечение заняло бы неделю, и результат был бы лучше. А с катализатором — быстрее, но с побочным эффектом.

— Каким?

Я убрал шприц в лоток и повернулся к ней.

— Фермент раскроет все эфирные железы разом. Все. Не постепенно, как при естественном восстановлении, а одновременно. Через двадцать минут йорк начнёт светиться розовым — ярким, красивым, идеальным для фотосессии. Они будут счастливы.

— А потом?

— А потом через час, железы войдут в режим гиперстимуляции. Ядро попытается компенсировать перегрузку и начнёт перебирать частоты. Розовый станет оранжевым, оранжевый — голубым, голубой — фиолетовым. И так по кругу. Йорк будет мерцать всеми цветами радуги, как новогодняя гирлянда, у которой замкнуло контроллер.

Ксюша открыла рот.

— Прямо… прямо во время фотосессии?

— Если всё пойдёт по графику, как раз к кульминации. Под софитами. Перед камерой. На глазах у визажиста.

— И… это опасно?

— Для йорка — абсолютно безопасно. Гиперстимуляция пройдёт через сутки, железы успокоятся, а токсичный секрет полностью выведется. Фактически, этот укол — лечение. Быстрое, грубоватое, но эффективное. К завтрашнему утру пёс будет здоров.

— А для хозяек?

— Для хозяек — катастрофа. Радужная собака на фотосессии, рекламный контракт горит, восемь тысяч подписчиков наблюдают в прямом эфире, как элитный йорк мигает, как сломанный светофор. Они прибегут ко мне. Сами, добровольно, умолять о нормальном лечении. И тогда мы поговорим о шампуне, о диете и о том, что живое существо — не аксессуар для блога.

Ксюша смотрела на меня. Очки вернулись на переносицу, губы больше не дрожали, и в глазах за стёклами медленно разгоралось выражение, которое я затрудняюсь описать иначе, как благоговейный ужас.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Вы страшный человек.

— Я фамтех, Ксюша. Я лечу зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Из подсобки раздался одобрительный стук клюва о прутья клетки. Феликс, видимо, подслушивал. И впервые за всё время нашего знакомства не нашёл, что возразить.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я заполнял карту Неонового Йорка — в фамилии хозяек пришлось поставить прочерк, потому что ни одна из них не удосужилась представиться, но номер телефона первая оставила, «на случай если понадобится чек для отчётности». Ксюша мыла инструменты и тихо хихикала в рукав, представляя, видимо, радужного йорка под софитами.

Дверь открылась медленно. Я поднял голову, ожидая очередного клиента.

На пороге стоял Панкратыч. Арендодатель.

Обычно он входил с рявком. С порога, в полный голос, тоном прапорщика, построившего роту: «Покровский! Почему счётчик в подсобке мигает⁈» или «Покровский! Кто мне тут лужу у порога развёл⁈ Протечка или бардак⁈». Голос у него был поставлен казармой, и казарма чувствовалась в каждом слоге — даже «здрасте» он произносил так, будто отдавал приказ.

Сейчас Панкратыч молчал.

Он переступил порог. Дверь за ним закрылась сама.

Панкратыч остановился посреди приёмной. Огляделся. Медленно провёл пальцем по подоконнику. Тем самым жестом, которым проверяют чистоту в казармах перед генеральским смотром. Палец был толстый, в мозолях.

Посмотрел на палец. Пыли не было — Ксюша постаралась же с утра.

Потом посмотрел на Ксюшу. Та вжалась в стену рядом со шкафом, прижимая к себе бутылку антисептика, как щит. Глаза за очками стали круглыми.

Панкратыч отвернулся от Ксюши. Молча подошёл к углу, где стоял свободный стул, взял его одной рукой, перенёс на середину приёмной и поставил. Точно в центр. Ножки стукнули о пол.

Сел.

Тяжело, всем весом, так что стул крякнул. Упёр кулаки в колени. Плечи опустились вниз, спина ссутулилась, и грузное тело, которое всегда стояло как строевой столб, сейчас осело, будто из него вынули стержень.

И уставился на меня.

Молча. Не мигая.

Глаза — маленькие, глубоко посаженные, обычно колючие и цепкие, — сейчас смотрели по-другому. В них было что-то такое, чего я в Панкратыче никогда не видел.

Тишина заполнила клинику… В подсобке тихо булькала вода в тазу Искорки. Даже Феликс не издавал ни звука.

Панкратыч сидел на стуле посреди моей приёмной, упирался кулаками в колени и смотрел на меня взглядом побитой, растерянной, но всё ещё очень опасной собаки.

— Панкратыч, — начал я осторожно. — Что случилось?

Глава 4

Панкратыч молчал.

Секунда. Пять. Десять. Я отложил шприц на поднос, медленно, без резких движений, потому что человек передо мной — бывший военный, а такие реагируют на