– Для тебя, дядя Петя, не секрет, но только для тебя. Это будет летательный аппарат тяжелее воздуха, именуемый дельтапланом. Их я собираюсь заложить сразу две штуки, причем понадобится три двигателя, один будет запасным. А четвертый движок, если с первыми тремя все нормально выйдет, я хочу на бричку приспособить, чтобы она без лошади ездила.
– Да уж, дал Господь государю-императору сыновей-то, – усмехнулся Титов, – с такими не заскучаешь. Чем же тебе лошади-то не угодили?
– Читал я статейку одного англичанина, в которой он подсчитал, что при сохранении существующих темпов увеличения количества извозчиков через сто лет мостовые крупных городов будут покрыты двухметровым слоем навоза.
– А ежели вместо лошади у каждого извозчика будет работающий на спирту двигатель, то они по пьяни все население гораздо раньше передавят, – развил Титов прогноз англичанина.
– Поначалу такая самоходная коляска будет только у меня, а я даже шампанское не пью, куда там спирт. А если серьезно, то больно уж медленный это вид транспорта – лошадь. С проходимостью у нее все в порядке, а вот со скоростью, особенно если нужно подальше, чем за пару километров, – не очень. Долго приходится к вам ехать.
– А чего же ты на своем дельтаплане сюда летать не хочешь? Боишься, не долетит?
– Нет, я боюсь другого. Что увидят его все, кому можно и кому нельзя, а потом такие машины в Англии, Германии и Франции появятся, причем их там станет больше, чем у нас, и сделаны они будут лучше. И кончится это тем, что в грядущих войнах чужие дельтапланы начнут кидать бомбы на позиции наших солдат, а нам и ответить будет нечем. Нет уж, показывать первые летательные аппараты можно будет только после того, как они устареют и у нас появятся более совершенные.
– Да, – согласился Титов, – очень даже может такое быть. Не волнуйся, никому я не разболтаю про твои задумки. Скажу рабочим, что двигатели нужны для самобеглых колясок. По две штуки на каждую – один будет крутить передние колеса, а другой – задние.
Может, действительно такой джип построить, мелькнула у меня мысль, но я ее вовремя задавил. Ну его в зад, с синхронизацией геморроя не оберешься. Лучше просто запасной движок в багажнике возить на случай, если основной издохнет. А по бездорожью можно неплохо ездить и на лошади.
Глава 12
Вряд ли кто станет спорить о том, что жизнь похожа на зебру. Правда, у многих эта зебра такая… серенькая, в общем. Не очень контрастная. Черные полосы совсем ненамного темнее светлых, так сразу и не разберешь, где кончается одна и начинается другая. Собственно говоря, уверенно разделяет их только сам владелец зебры, остальные же, если почему-то заинтересуются, то недоумевают. Мол, тоже мне трагедия! А потом – и чему тут радоваться?
Я в силу возраста это понимал, а Николай в силу его же – нет. То есть довольно серая, с моей точки зрения, жизнь в его глазах представляла чередование ослепительно-белых и замогильно-черных полос. Он, например, вполне серьезно считал таковой исчезновение из нашей жизни Нинель и Лиззи. Чуть трагические стихи не начал писать! Вот и сейчас произошло что-то подобное – примерно так я подумал, увидев из окна, как он бросил велосипед у входа, снял надетую задом наперед, чтобы не сдуло в дороге, фуражку и почти бегом бросился на второй этаж. Что ж такого случилось в особом отряде, что господин поручик сломя голову кинулся в Приорат – сгорел стапель для будущего дирижабля или его благородие проглотил муху, залетевшую ему в компот?
Оказалось, нечто среднее. Николай подошел к тому самому стапелю и начал размечать опорные точки согласно плану. Увлекшись работой, он не заметил, когда там появились двое нижних чинов – то ли незаметно подошли после Николая, то ли уже были там до его прихода. Брат знал обоих – это были ефрейтор Хусаинов и младший унтер-офицер Ермаков.
Я кивнул – мне они тоже были знакомы. Унтер – дородный сверхсрочник лет сорока, служивший в отряде с момента его основания. Говорили, что капитан Нефедов вытащил его из каких-то неприятностей, и сейчас он был при командире кем-то вроде ординарца. Добродушный, большинство солдат звали его «дядя Митя». Ефрейтор же обратил на себя мое внимание благодаря высокому даже для отряда образовательному уровню. Он не только неплохо ориентировался в алгебре, тригонометрии и физике, но даже, кажется, знал, кто такой Томас Мор.
– Представляешь? – сделал страшные глаза Николай. – Оказывается, Хусаинов – революционер!
– Поподробнее рассказать можешь?
В пересказе Николая беседа нижних чинов протекала так. Ефрейтор начал полоскать унтеру мозги насчет социальной справедливости и того, что многие талантливые люди прозябают в нищете, не в силах из нее выбраться, а знатные либо богатые бездарности пьют из них кровь и чуть ли не лопаются от жира. Унтер сначала просто слушал, а потом дал ефрейтору в морду и сказал краткую, но выразительную речь. Привести ее хоть сколько-нибудь дословно Николай не смог, зато отчаянно покраснел. Я смотрел на него и думал, что педагог из меня – как из хрена дирижабль. Есть небольшое внешнее сходство, но не более того. Цесаревич, оказывается, в свои шестнадцать лет имеет весьма слабое понятие о нецензурной лексике. В другой истории он служил в гвардии, а там, наверное, этот недостаток быстро исправили, но сейчас он попал в подразделение, где матом действительно почти не разговаривали. Только ругались, когда не оставалось других слов, да и то не при Николае.
– Это ужасно! – закончил свой рассказ брат. – Но, знаешь… я подумал… а ведь он в чем-то прав. Ефрейтор знает и умеет гораздо больше меня, но живу я намного лучше его.
– Разумеется, прав, причем именно в чем-то, а не во всем. Вот тебе пример. Предположим, кто-то заболел, у него мигрень. Знаешь такую болезнь?
Николай кивнул.
– Так вот, к нему пришел врач. Он осмотрел больного, выслушал его жалобы и поставил диагноз. Причем врач был абсолютно прав, он точно определил болезнь пациента.
– Ты считаешь, что Хусаинов – это как твой врач?
– Да, слушай дальше. Доктор заявляет, что он знает гарантированный метод лечения. После него со стопроцентной вероятностью с мигренью будет покончено навсегда. И он действительно знает такой метод! И мигрень на самом деле навсегда исчезнет. Этот метод по-латыни называется декапитацией, а по-русски – обезглавливанием. Очень, кстати, действенный – не только голова, вообще ничего никогда болеть не будет! Так вот, революционеры, по-моему, правы в том, что наша страна больна. И в том, что ее надо лечить, пока не стало поздно, но вот их методы лечения гораздо страшнее самой болезни.
– Так ты считаешь, что Россия действительно больна?
– Да.
Я понимал, что порядочно рискую. Ведь если о нашей беседе узнает отец, его доверие ко мне будет сильно подорвано – и хорошо, если не навсегда. К тому же родитель вполне может разъяриться и законопатить меня служить в ту самую гвардию, чего мне совершенно не хотелось. Но оставлять Николая в уверенности, что вокруг все прекрасно и замечательно, тоже было нельзя. Иначе он так до самого конца за хрустом французской булки ничего не услышит и не поймет.
– Так что же делать? Ты знаешь, как лечить?
– Нет. И никто, по-моему, не знает. Задача слишком сложна для одного человека и для двух тоже. Но начать искать пути можно и вдвоем, чтобы, когда наступит время, у нас было что сказать государю.
– А сейчас, по-твоему, ему говорить нельзя?
Вот подтверди я это брату, и он тут же побежит делиться сомнениями с отцом. В силу чего ему было сказано:
– Почему же? Можно. Но пользы это не принесет никакой, потому как, кроме «ой, ужас, все плохо», мы пока сказать ничего не способны. Зато вред будет – государь, скорее всего, начнет искать нам какое-нибудь занятие, чтобы времени на всякую, с его точки зрения, ерунду не оставалось. И найдет, не сомневайся.
– Так что же, оставить все как есть? Я имею в виду Хусаинова.
– Ты же старший офицер! То есть в числе прочего отвечаешь и за работу с личным составом. Вот и постарайся сам выяснить, что представляет собой этот ефрейтор. Наверное, не помешает привлечь Ермакова, он мужик хоть и не очень образованный, но неглупый.
