она дёрнулась, свернулась кольцом, но я подставил ладонь и мягко стряхнул. Тяжёлая, скользкая, мышечная. Она извивалась на коже, ощупывая присоской подушечку моего пальца.
— Не-не-не, — я перенёс её на мембрану. — Не меня. Вот сюда.
Пиявка замерла. Легла плоско, прижавшись к кожаной поверхности. Головной конец приподнялся, качнулся влево, вправо. Ноздрей у неё нет, но хеморецепторы на переднем конце тела работают не хуже собачьего носа. Кровь. Тепло. Запах живого.
Секунда. Две. Пять. Я задержал дыхание.
Пиявка двинулась медленно, волнообразно, стягивая тело в гармошку и распрямляя. Доползла до центра мембраны, где кровь гуще. Замерла снова.
Присоска раскрылась.
Я видел это вблизи, в ладони от глаз. Передний конец расправился, как крошечный цветок, обнажая три челюсти — маленькие, хитиновые, расположенные буквой «Y». Они прижались к коже, и пиявка начала сокращаться ритмично, глотательными волнами, от головы к хвосту.
Она думала, что пьёт.
На деле через поры выделанной кожи проходило немного жидкости в обоих направлениях. Кровь внутрь пиявки. Слюна выходила наружу, сквозь мембрану, вниз, в склянку.
— Сидит, — прошептал Горт. — Ишь, присосалась.
— Тихо. Не двигайся.
Я отошёл на шаг. Пиявка продолжала работать мерно, спокойно. Склянка стояла в тёплой воде, и через стеклянно-прозрачные стенки глины я ничего не видел. Результат будет только когда сниму мембрану.
Двадцать минут.
Считал про себя, привалившись к стене. Горт скрипел палочкой по коре, записывая. Пиявка сидела. Утро было прохладным, воздух пах сыростью и дымом от очага Кирены.
На восемнадцатой минуте пиявка начала вяло двигать хвостовым концом — насытилась или устала. Я подвёл лезвие ножа под край присоски плоско, не нажимая на тело, и мягко отделил. Присоска отошла с коротким влажным звуком. На мембране осталось три крошечных надреза, расположенных звездой.
Пиявка свернулась в кольцо у меня на ладони. Я опустил её обратно в миску с речной водой.
— Давай склянку.
Снял мембрану. Кожа пропиталась насквозь, побурела, размякла. Заглянул внутрь.
На дне тонкая плёнка жидкости. Мутноватая, чуть желтоватая. Меньше капли. Я наклонил склянку и жидкость скользнула по стенке, собралась в лужицу. Пахло слабо, чем-то органическим, но не кровью.
— И чего? — Горт подошёл. — Получилось?
— Пока не знаю. Вижу жидкость. Много ли в ней того, что мне нужно, проверю позже.
— А как проверишь?
— Капну на каплю крови. Если кровь перестанет сворачиваться, то значит, вещество есть.
Горт нахмурился, посмотрел в склянку, потом на миску с пиявками.
— То есть ты ей подсунул ненастоящую шкуру, она поверила, плюнула, и плевок стёк вниз?
— Примерно так.
— Ха! — он хлопнул себя по колену. — Ловко! Это ж как с силками на Прыгуна — приманку кладёшь, он суётся, а верёвка его хвать!
Сравнение грубоватое, но верное. Я кивнул.
Вторая пиявка. Новый кусок кожи, ибо прежний размок и не годился. Я натянул свежий обрезок, нанёс кровь, подогрел воду в миске (она успела остыть). Выбрал пиявку поменьше, положил на мембрану.
Эта оказалась нервной — ползала кругами три минуты, не присасываясь. Я чуть подвинул склянку, чтобы мембрана оказалась ближе к свету лучины.
Присосалась. Двадцать две минуты.
Третья пиявка оказалась спокойной — села за тридцать секунд и сидела двадцать пять минут. Четвёртая была дюже юркой — та самая, что вчера пыталась удрать. Пришлось придерживать пальцем край мембраны, пока она не угомонилась.
К полудню четыре пиявки отработали. Четыре ждали в миске. В склянке, на которую я последовательно собирал жидкость, набралось около двух миллилитров — мутноватая субстанция с лёгким запахом. Я закрыл пробкой и поставил на полку отдельно.
Горт записывал всё. Палочка летала по коре.
— Лекарь, а сколько этого плевка надо-то на одного человека?
— Не знаю ещё. Придётся считать. Но пиявки через три-четыре дня проголодаются и дадут ещё. И ещё. Пока живы — дают.
— А ежели подохнут?
— Тогда идём ловить новых, но эти выносливые. Полгода без еды держатся.
Горт покачал головой.
— Полгода. Мне бы так.
Я взял четырнадцатый черепок. Нацарапал: «Мембранная экстракция. Материал: кожа выделанная, тонкая. Среда: кровь олен. + вода 35°. Выход: ~0.5 мл / пиявка / сеанс. Время: 20–25 мин. Цикл восстановления: 3–4 дня. Не убивать. Не перегревать воду. Менять мембрану после 2 пиявок».
Четырнадцатая запись. Стена черепков росла.
Горт убирал со стола, мыл миски дождевой водой, протирал поверхность. Я стоял у полки и смотрел на склянку с бульоном плесени, склянку с пиявочной слюной, ряд черепков с записями. Два оружия против одного врага. Плесень — убить инфекцию. Слюна — разбить тромбы.
Оба сырые. Оба непроверенные. Оба в количествах, которых хватит, может быть, на одного человека. В деревне их же сорок семь.
Я закрыл глаза и потёр переносицу.
Достаточно. Следующий шаг — тест на крови, но это вечером. Сейчас есть дела поважнее.
Я вымыл руки. Не у колодца.
…
Бочка с дождевой водой стояла между амбаром и мастерской Кирены. Я поливал руки из ковша, когда за спиной скрипнул гравий.
Аскер стоял в трёх шагах. Руки сложены на груди, лысая голова блестела в полуденном свете, и шрам на левой щеке казался белее обычного. Он не окликнул, не поздоровался — просто стоял и смотрел, как я мою руки.
Стряхнул воду с пальцев. Ждал.
— Третий день, Лекарь.
Голос ровный, негромкий. Аскер не повышал тон без нужды. Это было одним из первых, что я о нём понял — человек, который кричит редко, пугает сильнее крикуна.
Я повернулся к нему.
— Третий день ты воду из колодца не берёшь, — он кивнул на бочку. — Горт таскает с ручья. Ты моешься тут. Чай варишь на ручьёвой. Думаешь, я слепой?
Не вопрос, а наблюдение. Как засечки на коре Обугленного Корня, где Аскер отмечал запасы, долги и дни. Он считал всё — мешки с зерном, связки шкур, вёдра воды. И кто откуда эту воду берёт.
— Не слепой, — я вытер руки о штанину. — Два дня назад попробовал воду из колодца. Привкус металла слабый, почти незаметный.
— Ну.
— Раньше его не было.
Аскер не моргнул. Лицо осталось каменным, но я видел, как побелел шрам, зубы стиснулись под кожей. Мышца на виске дёрнулась.
— Говори яснее.
— Колодец глубокий, но грунт не монолит — в нём трещины, поры, промоины. Верхняя вода связана с глубокой. Если поверхностная портится, глубокая тоже портится. Медленнее, но портится.
— Портится от чего?
— От того, что движется с востока.
Аскер смотрел мне в глаза прямо, не мигая. Глаза умные, холодные, и в них не было страха — был расчёт. Он прикидывал, взвешивал, складывал в голове цифры так же, как на коре Обугленного Корня.
— Сколько?
— Десять дней. Может, четырнадцать.
