это знал давно. Левый всегда отставал.
Седьмой удар. Восьмой. Девятый. Левый канал сопротивлялся упрямее. Боль стала острее, и на десятом ударе я почувствовал пульсацию в виске, словно тело протестовало.
Одиннадцатый. Двенадцатый. Я держал ритм, не сбиваясь. Вдох — сжатие — задержка — выдох — удар. Механически, как хирург, повторяющий одно и то же движение сотни раз.
Тринадцатый.
Четырнадцатый и левое плечо обдало теплом. Та же пробка, тот же мгновенный прорыв. Поток выровнялся, оба канала пропускали одинаково, и водоворот в сплетении из тугого узелка развернулся в воронку. Шире, глубже. Размером с кулак.
Контур изменился, я чувствовал это всем телом. Поток быстрее, объёмнее. Кровь в висках пульсировала в такт, и каждый удар сердца отзывался не только в груди, а по всему маршруту от ладоней до позвоночника. Раньше я слышал сердцебиение ушами, а сейчас ощущал его изнутри потока, как рыба ощущает течение реки.
Я оторвал руки от корня.
Контур не рвался.
Поток продолжал циркулировать на собственной инерции, на той энергии, которую тело успело накопить за время контакта.
Я считал про себя.
Шестьдесят. Сто. Сто двадцать. Поток не слабел. Сто пятьдесят. Контур работал ровно, без провалов. Двести. Двести двадцать. На двухсотой секунде я перестал считать и просто сидел с закрытыми глазами, ощущая, как внутри меня крутится тёплое колесо.
Оно замедлилось на третьей минуте, ослабло на третьей двадцатой. Дрогнуло, запнулось на третьей тридцатой.
Три минуты сорок секунд.
Новый рекорд.
│Культивация. Техника «Импульсное расширение каналов». Метод: сжатие-расширение потока в ритме дыхания (4−2–6). Побочные эффекты: тупая боль, жар в плечевом поясе. Результат: пропускная способность каналов +18 %. Прогресс: Резонанс Витальной Сети — 8 % (+3). Порог 1-го Круга Крови: 15 % (+1). Автономность контура: 3 мин 40 сек (+39 сек)│
Я открыл глаза.
Вечерний воздух остывал, и от земли тянуло сыростью. Деревья вокруг стояли тёмными силуэтами на фоне угасающего неба. Тарек на вышке поворачивал голову из стороны в сторону, как маятник. Молоток Дрена замолчал.
Я встал. Ноги чуть подрагивали. Тело, привыкшее к одному объёму потока, перестраивалось под новый. Мышцы ещё не понимали, что каналы стали шире, и реагировали на незнакомую нагрузку мелким тремором.
Тепло не уходило. Обычно после разрыва контакта с землёй тело остывало за пару минут. Сейчас жар в плечах и груди держался, медленно рассеиваясь. Я поднял руки, посмотрел на предплечья.
Вены набухли — не критично, не как при физической нагрузке, но заметно. Толстые синие шнуры проступали под кожей отчётливее, чем обычно. И в вечерних сумерках, в голубом свете кристалла, который сочился из окна, мне показалось, что оттенок кожи над венами изменился — не синий, а красноватый — тёплый, бурый, едва различимый, будто кровь под кожей стала гуще и темнее.
Или не показалось.
Я сжал кулак. Вены натянулись, и красноватый отлив проступил яснее. На секунду, на две, прежде чем кровь отхлынула и всё вернулось к обычному цвету.
Кровь менялась.
Четырнадцать процентов — это нуль по меркам этого мира. Но внутри этого нуля что-то сдвинулось — кровь начала густеть сама по себе, в ответ на поток, который каждый вечер прокачивался через каналы, как река через русло.
Первый физический признак культивации. Не ощущение, не цифра в голове — видимое изменение тела.
Я опустил руки. Постоял ещё минуту, слушая, как тепло уходит из плеч и возвращается в привычные границы, потом зашёл в дом.
На столе стояли миски с экспериментом. На полке склянка с бульоном. У стены миска с пиявками. На кроне горшка голубел кристалл-симбиот, и в его свете Тысячелистник тянул тонкие листья к потолку. Левый побег выпустил зачаток нового листа — крошечный, свёрнутый в трубочку. Через неделю появится ещё шесть дней жизни.
Я сел за стол и достал черепок — тринадцатый.
«Импульсное расширение. Ритм 4−2–6. Фокус: плечевые каналы. Пробило оба. Автономность 3:40. Вены: красноватый оттенок. Кровь густеет. Порог 15 %».
Положил черепок на полку. Тринадцать записей, вытянувшихся в ряд.
Потом я долго сидел в темноте, слушая звуки засыпающей деревни.
Колодец отравлен. Мор идёт. Плесень растёт. Пиявки ждут. И пока всё это крутилось в голове, за стеной звучала колыбельная, и мне этого хватило, чтобы закрыть глаза и уснуть.
Глава 5
Обрезок оленьей кожи я выторговал у Кирены два дня назад за горшочек мази. Она долго вертела его в руках, принюхивалась, мазнула по тыльной стороне ладони, посмотрела, как плёнка схватилась за полминуты, и молча протянула кусок выделанной шкуры размером с ладонь. Не лучший обмен в её жизни, но и не худший.
Сейчас этот кусок лежал передо мной на столе, рядом со склянкой, миской тёплой воды и плошкой с застывшей оленьей кровью. Последнее, что осталось от оленя-приманки — бурая лепёшка на дне глиняной посудины, собранная Гортом из амбара, где разделывали тушу.
Горт сидел на своём привычном месте у стены, кора и палочка наготове. Он уже не спрашивал, зачем я раскладываю вещи в определённом порядке, а лишь молча наблюдал.
Я взял склянку, самую широкогорлую из тех, что остались от Наро. Диаметр горла в три пальца. Натянул кожу сверху, как барабанную мембрану. Бечёвка обхватила горловину двумя витками, затянул узел и проверил натяжение, надавив пальцем по центру. Кожа прогнулась, но не провисла — упругая, тонкая, но плотная. Выделка у Кирены грубоватая, поры крупнее, чем хотелось бы. В идеале — мочевой пузырь, но олень в деревне остался один, и вскрывать его ради пузыря никто не даст.
Обойдёмся тем, что есть.
Ножом размазал по мембране тонкий слой крови. Она подтаяла от тепла рук, стала вязкой, липкой, с тяжёлым железистым запахом. Бурая плёнка легла на кожу неровно, гуще к центру, тоньше к краям. Сойдёт.
— Чего делаешь-то? — Горт вытянул шею.
— Ловушку.
Я поставил склянку в миску с водой — вода тёплая, не горячая. Проверил локтем — привычка из прошлой жизни, которую вбили на педиатрии, когда учили разводить смеси для грудничков. Тридцать пять, максимум тридцать семь. Кожа ощущает «чуть теплее тела», значит, в нужном диапазоне.
— Ловушку на кого?
— На пиявку.
Горт покосился на миску у восточной стены, где под тряпкой сидели восемь чёрных тварей.
— Так они ж и так наши. Чего их ловить-то?
— Мне не пиявка нужна. Мне нужно то, что она выплёвывает, когда кусает.
Я подошёл к миске и развязал тряпку. Пиявки лежали клубком на дне, в мутноватой воде, почти неподвижные. Одна медленно ползла по стенке, оставляя за собой блестящий след слизи.
Выбрал самую крупную. Подцепил ножом под передний конец,
