здесь место потеряешь, и там локтями вытолкают.
Но Соня уже не слушала ворчание старухи. Элеонора Аркадьевна внутри неё медленно расправляла плечи. Дуняша? Массовка? Неважно. Главное — снова ступить на эти доски, вдохнуть пыльный запах кулис и почувствовать жар софитов.
— В Смоленск, значит… — негромко повторила Соня, и в её голосе снова прорезалась сталь. — Ну что ж. Пойдёмте знакомиться с вашим Михаилом Григорьевичем. Баб Паш, я на пятнадцать минут, подменишь?
Баба Паша только махнула рукой, пряча глаза, в которых на мгновение промелькнуло не то сочувствие, не то горькая память о чьих-то разбитых надеждах.
Репетиционный зал встретил Соню полумраком и запахом пыльного бархата. Михаил Григорьевич, грузный мужчина с седой гривой и очками на кончике носа, сидел в первом ряду, уткнувшись в режиссёрский экземпляр пьесы. Он нервно черкал что-то карандашом, не поднимая головы.
— Ну, где вас черти носят? — проворчал он, услышав позади шаги. — Мариночка, деточка, раз уж ты пришла, сбегай в буфет. Пусть мне организуют чаю. Покрепче, без сахара. Горло сохнет от этих мизансцен.
Видимо, он принял наши шаги за свою помощницу, поэтому даже не удивился, когда в ответ на просьбу никто не откликнулся.
Студенты замялись, переглядываясь. Соня замерла у входа. Элеонора Аркадьевна внутри неё лишь иронично вскинула бровь.
— Михаил Григорьевич… — осторожно начал Вадим, делая шаг вперёд. — Так вот же она — та, кого вы хотели посмотреть.
Режиссёр, не отрываясь от страницы, нетерпеливо махнул рукой:
— Ну хорошо, ведите. Снова будете предлагать мне взять на роль вашу бывшую сокурсницу Машу из областного ТЮЗа? — недовольно буркнул он.
— Нет, Михаил Григорьевич, — твёрже произнёс Костолевский, поправляя очки. — Это та самая девушка. Софья. О которой мы вам всё утро твердили. Возможная… претендентка на роль Дуняши.
Режиссёр наконец оторвался от пьесы и медленно, словно нехотя, поднял взгляд. Очки съехали на самый кончик носа, и над ними сверкнули пронзительные, бесконечно уставшие глаза профессионала.
Он смерил Соню взглядом — от белого накрахмаленного фартука, который она в спешке забыла снять, до невозмутимого лица. Секунда тишины, две… и вдруг репетиционный зал содрогнулся. Режиссёр откинулся на спинку кресла и разразился таким гулким, гомерическим хохотом, что пыль на старых кулисах, казалось, испуганно замерла в воздухе.
— Ой, не могу! — выдавил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Дуняша! Гениально! Малышев, ты превзошёл сам себя. Ты мне решил подсунуть Дуняшу прямо из-под раздачи котлет? Она что, репетировала монолог, пока компот разливала?
Он снова зашёлся смехом, хлопая ладонью по колену.
— Свежая кровь! — простонал Михаил Григорьевич. — Я просил свежую кровь, а не свежую выпечку! — «Мариночка… где ты там?» — закричал он на весь зал, выискивая глазами свою помощницу. — Я же просил принести мне чаю.
Студенты стояли пунцовые, не зная, куда девать глаза. Вадим открыл было рот, чтобы возразить, но Соня мягко коснулась его локтя, заставляя замолчать.
Элеонора Аркадьевна внутри неё не злилась. О нет, она слишком часто видела подобные истерики мэтров. Она просто ждала, когда этот приступ самодовольства закончится, чтобы нанести свой удар.
Соня не стала ждать финала этой истерики. Пока Михаил Григорьевич вытирал слезы, заходясь в очередном приступе кашля, она вдруг преобразилась. Плечи чуть опустились, пальцы судорожно вцепились в край того самого кухонного фартука, а взгляд стал растерянным и восторженным одновременно.
— У меня руки дрожат... Я в обморок упаду! — произнесла она прерывающимся, капризным полушпотом.
Хохот режиссера оборвался так резко, будто ему перекрыли кислород. Он поперхнулся, закашлялся по-настоящему и замер, вытаращив глаза на «буфетную девчонку».
В зале повисла звенящая тишина. Студенты затаили дыхание.
— Я сегодня всё хожу и всё боюсь, что упаду в обморок, — продолжала Соня, и в её голосе зазвучала та самая томительная, пустая нежность Дуняши, которая вечно воображает себя барышней. — Я такая чувствительная... душа у меня такая тонкая...
Михаил Григорьевич медленно поправил очки, которые едва не слетели во время смеха. Он больше не смеялся. Он подался вперёд, вглядываясь в Соню так, словно видел её впервые в жизни.
— Повтори... — хрипло приказал он, и в этом коротком слове уже не было ни капли издевки. — С фразы «Я такая чувствительная». Только убери этот фартук, он мне обзор застит!
Соня рванула завязки фартука так, словно сбрасывала с себя не форму буфетчицы, а старую, опостылевшую кожу. Белое полотно упало к её ногам бесформенной грудой, и перед режиссёром осталась лишь тонкая, хрупкая фигурка в скромном платье.
— Вадим, — бросила Соня коротко, не выходя из образа.
Малышев, почуяв смену атмосферы, мгновенно включился. Он сделал шаг навстречу, превращаясь из студента в вальяжного, пахнущего заграничными сигарами Яшу.
— Огурчик! — небрежно, с наглым прищуром бросил он свою реплику.
Соня вздрогнула всем телом. Она не просто сыграла испуг — её плечи судорожно поднялись, а пальцы, лишившиеся фартука, теперь беспомощно перебирали складки платья.
— Я такая чувствительная… — выдохнула она, глядя на Вадима с такой смесью обожания и смертельного ужаса, что у Светы в углу перехватило дыхание. — Душа у меня такая тонкая… Я ужасно боюсь, что упаду в обморок!
Она покачнулась, и это не было театральным падением «на публику». Это было мягкое, бессильное оседание цветка, у которого переломили стебель. Вадим едва успел подхватить её за локоть.
Михаил Григорьевич вскочил с места. Карандаш, который он до этого судорожно сжимал, с тихим стуком покатился по паркету, но режиссёр даже не обернулся. Он замер, подавшись вперёд, вглядываясь в Соню сквозь стёкла очков, которые снова съехали на кончик носа.
— Стоп! — крикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Не шевелитесь! Замрите!
В зале воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как гулко бьётся сердце Вадима и как тяжело, с присвистом, дышит режиссёр.
— Откуда? — наконец прохрипел он, медленно опускаясь обратно в кресло. — Откуда у девчонки из пирожковой эта… эта проклятая мхатовская пауза? Вадим, ты где её откопал?
Он потёр лицо ладонями, словно пытался проснуться.
— Снимите с неё это… это недоразумение, — он ткнул пальцем в сторону валяющегося фартука. — И завтра в десять на репетицию. В костюме.
Глава 6
Соня медленно наклонилась, подобрала с пола фартук и аккуратно перекинула его через руку. Жест был простым, но в том, как она выпрямилась — плавно, с достоинством, не терпящим суеты, — сквозила порода,
